June 1st, 2013

маски

"Sadeh 21", Батшева данс компани (Тель-Авив), хор. Охад Нахарин

Что такое sadeh, на месте так и не удалось дознаться, пришлось написать израильской коллеге, и она объяснила, что - הדאש- ("садэ"), если именно это слово из иврита передано в названии латиницей, означает "поле", что кстати, вполне соответствует увиденному. Во всяком случае это спектакль, а не дивертисмент, не набор номеров, как показанный в рамках гастролей первым "Дека данс". Хотя, конечно, никакого сюжета, и даже лейтмотивы можно проследить с трудом: иногда возникают смутные зооморфные образы, созданные отчасти этюдным методом, движения, напоминающие то амфибий, то птиц. Короткие выразительные соло соединяются дуэты, далее в ансамбли; в одном из эпизодов возникают девушки в черных платьях на заднем плане; в другом звучит "аутичный", практически из одних гласных состоящий монолог одного из солистов. Вынесенное в заглавие число можно принять за количество глав-эпизодов, но эпизоды достаточно развернутые, а 7-18 проходит единым блоком. В финале обыгрывается стена - и как экран, на который идут титры с перечислением создателей и участников постановки, и по прямому назначению - артисты взбираются на стену и падают с нею один за другим.
маски

лютая радость:

"Сказка о том, что мы можем, а чего нет" М.Дурненкова по П.Луцику и А.Саморядову в МХТ им. А.Чехова, реж. Марат Гацалов

Премьеру, изначально намеченную еще на 6 мая, опять перенесли, но сыграли неофициальный ночной прогон, по факту - только что в неурочное время и не по билетам, а в остальном - абсолютно полноценный, сложившийся, завершенный спектакль, который если и может вызывать какие-либо сомнения, то лишь по части перспектив коммерческого проката, да и то - для постановки на сотню небольшим зрителей целевой аудитории в Москве должно хватить сезона на два. Не просто отличная, классная, высокопрофессиональная работа режиссера, сценографов и исполнителей, но действительно нечто новое, небывалое. То есть по отдельности многие приемы кем-то когда-то использовались, и разделение зрителей на четыре группы, помещение каждой в отдельную комнату театральной ментовки с картонными стенами, которые потому будут порублены наместником в припадке безумия топором, а ближе к финалу содраны, и подмена тел актеров пластиковыми куклами - пожалуй что ничего революционного в себе и не несут. Но учитывая, что приемы, более характерные для арт-перформанса, использованы в нормальном по сути драматическом спектакле, с сюжетом, с характерами, с любовной интригой, накладывающейся на интригу криминальную: амбициозный молодой мент Писецкий (Молочников) раскрывает незаконный бизнес в доме вдовы Калашниковой на Яузе, лицензию которой якобы подписал сам "наместник" и ментовской пахан Олег Григорьевич Махмудов (мощнейшая работа Кравченко), в результате чего закручивается катавасия с импотенцией, членовредительством, хороводом блядей, шантажом, убийствами, страстью и предательством и множеством загадок. В русскоязычном театре мне не доводилось видеть еще ничего подобного, а особенно по отношению к т.н. "новой пьесе", при работе с которой моден минимализм как последнее прибежище непрофессионала, в то время как спектакль Гацалова бьет и по мозгам, и по глазам, и по ушам яркой, острой театральностью, оправдывая понятие "фантастический реализм" не только в терминологическом смысле, но и в буквальном, позволяя за счет игры света, трансформирующегося пространства, спускающихся с колосников электролампочек и даже задействуя в качестве художественного приема театральной выразительности кондиционеры, перемещать, к примеру, зрителя из ментовской душегубки чуть ли не в открытый космос. (Теоретически такое явление могло случиться и раньше, но эстетические поиски экспериментальной режиссуры и драматургии должны были наконец-то вписаться в материально-техническую базу масштаба МХТ.) Радикальна в спектакле, впрочем, не только форма - фантасмагория, притча одновременно оказывается и остросоциальной историей, что вообще было характерно для драматургии Луцика и Саморядова, где есть место не только беспределу ментов (в форме ходят учащиеся табаковского колледжа, в их числе и Павел Олегович, они же встречают зрителей и, разбив на "шестерки", распределяют по комнатам-отсекам внутри картонной декорации; а один из самых острых моментов представления - когда с целью вернуть начальнику половую силу вся ментовка должна исторгать из себя смех, хохот, "лютую радость2), слишком очевидной и приевшейся реалии, не только гэбистскому безумию, но и, скажем, диким языческим обрядам, ритуальным заговорам, совершающимися православным "батюшкой" (Константин Гацалов). Поначалу, правда, может показаться, что формальные находки слишком увлекают режиссера и мешают воспринимать происходящее на содержательном уровне, но очень быстро действие естественным образом приходит к редкостному балансу формы и содержания, и сколь ни эффектными казались бы отдельные режиссерские и сценографические решения, концентрируешься не на них, а на последовательности событий, становится чертовски интересно, что случится дальше и чем все закончится - сравнение, понимаю, сколь вульгарное, столь и банальное, но не могу для себя не отметить, что похожие эйфорические ощущения, которые время от времени доводится переживать в кино, благодаря театру я испытывал последний раз, видимо, на "Липсинке" Лепажа, когда вовлеченность в сюжет не входит в противоречие, а еще больше усиливается за счет продвинутых театральных технологий.