May 21st, 2013

маски

Алексей Арбузов "Ночная исповедь"

В скромных достоинств поминальной телепередаче, посвященной памяти Арбузова, дети драматурга вспомнили "Ночную исповедь" в связи с тем, что автор, вполне благонамеренный по советским понятиям, позволил себе вложить собственные мысли в уста не просто идейно неблагонадежного персонажа, но явного врага - нацистского коменданта Гисслинга. И я подумал: вот как просто объясняется загадка и парадоксальность этого героя одной из самых любимых мной арбузовских вещей, чье имя запрятано в середине списка действующих лиц, хотя именно он, комендант, а не подпольщики-сопротивленцы, в первую очередь выражает здесь авторскую позицию. Арбузов сегодня - самый репертуарный из драматургов советского периода, и я не устаю повторять, лучший русскоязычный театральный писатель в период между Чеховым и Вырыпаевым, но тем не менее востребованы, что естественно, не все его пьесы, а "Ночную исповедь" и раньше ставили реже остальных, сегодня про нее попросту забыли. А ведь удивительная пьеса, в которой автор не просто свои мысли вкладывает в уста нациста, но и образ отчасти делает с собственной биографии: Гисслинг в прошлом - актер, в будущем, возможно, как он предполагает - литератор, и старается фиксировать детали для уже задуманной книги, а может и сочинения для театра, ведь и допрос в комендатуре у Гисслинга строится по законам театрального перформанса, а сам комендант постоянно меняет маски, примеряет разные роли, вплоть до тайного антифашиста, ненавистника нацизма (в ответ на его пафосные заявления о том, что национал-социализм погубил Германию, подпольщица Глебова лепит ему пощечину с криком "Хайль Гитлер!" - тоже чисто театральный жест). Гисслинг пьет коньяк и меняет маски - "утомился веселить самого себя, слишком много было сыграно ролей", говорит он, а его правая рука фон Галем уточняет: "коньяк лишает человека разума, он делает его гуманистом". Действие происходит в городке южной Украины весной 1944 года, немцы отступают, готовятся к эвакуации. Среди персонажей - арестованные подпольщики, полицаи, немецкий дезертир, все, в общем, нормально для ординарной советской пьесы про войну. Но необычен не только образ коменданта, актера и литератора, в речи которого проскальзывают театральные и даже оперные реминисценции. С бравым немецким воякой фон Галемом бывший штатский Гисслинг ведет разговоры, которые только потому, что звучат из немецких уст, возможны были в советском театре и на русском языке:
- Нас не учили отступать и мы делаем это крайне посредственно. Без должного блеска... Бедная карта, она вся изранена вашими флажками... Нет, довольно ее терзать, все и так ясно... Польшу, Чехословакию, Болгарию и Югославию они несомненно приберут к рукам... Грецию, вероятно, тоже. Венгрию... Ну это сомнительно, хотя... все висит на волоске - даже Италия, даже Франция...
- Я все жду, когда вы скажете - даже германия.
- Это невозможно.
- И все же... Если Германия станет коммунистической, будете вы по-прежнему офицером ее армии?
- Нелепый вопрос. я останусь в немецкой армии, кто бы ею ни командовал.
- Недурно! Надеюсь, что в роли коммунистического маршала вы завоюете нам наконец лондон.
Единственный похожий случай в советской драматургии, на моей памяти - "Варшавская мелодия" Зорина, где Геля говорит о фашизме таким образом, что можно толковать ее характеристики применительно как к фашизму немецкому, так и к русскому, что замечательно было обыграно несколько лет назад в спектакле МДТ:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1253514.html

Но военно-политическая и историко-философская линия у Арбузова (как, впрочем, и у Зорина) накладывается на линию любовно-романтическую, обнаруживая, по законам классической драмы, очевидные параллели. Персонажи-подпольщики в ожидании расстрела продолжают доигрывать завязавшуюся еще до войны интригу с любовным треугольником, когда жена (та самая доктор Глебова, что кричала "хайль!" в ответ на антфашистскую риторику немецкого коменданта) увидела свой долг, чтоб остаться с нелюбимым мужем, и не посмела уйти к другому. Не только немцы, но и, что совсем уж невероятно даже по сегодняшим и европейским сценарным стандартам, полицаи имеют полноценное право голоса, и именно один из них, Самарин, личность очень непростая, формулирует главное, самое важное для автора в пьесе: "Ничего нельзя делать наполовину, даже во имя добра, компромисс оставляет несмываемеые пятна". Фактически ему вторит врач-подпольщик Коверга: "Добрый... не люблю этого слова, добротой часто называют ложь" Ложь для Арбузова начинается с компромисса, причем не только в социальной, но и в интимной жизни также в равной степени. И компромисс в этом контексте для автора еще менее неприемлем, чем неприкрыто людоедские порядки, точнее, одно неизбежно следует из другого. "Кончается правда фашизма, наступает ложь парламентаризма" - говорит под занавес Гисслинг. А еще раньше фон Галем замечает: "Чем раньше кончится эта война, тем скорее начнется следующая".
маски

Максим Кантор у Познера

Вряд ли Кантор вызывает такую же бурю возмущения "прогрессивной общественности", как Яровая, хотя с Яровой, по крайней мере, все ясно, ее убожество очевидно, и вряд ли она способна кого-то обмануть - в этом смысле она совершенно безвредна и даже жалка, особенно когда называет себя "русским человеком" ("русский человек" - уже оксюморон, а по отношению к Яровой, которая не русская, а в самом лучшем случае украинская - подавно). Иное дело Кантор и ему подобные псевдоинтеллектуалы, фокусничающие с красивыми словами, тоже, конечно, называющие себя и русскими, и христианами, рассуждающими вроде бы складно, спокойно, где-то даже на первый взгляд убедительно - вот они-то настоящие подонки и есть. Когда толкуют о равенстве при социализме и одновременно с бесстыдной откровенностью вспоминают о сосисках, которые бабушка Ида приносила из закрытого спецраспределителя, хотя бы. Впрочем, Познер, полемизирующий по этому вопросу, но отоваривавшийся прежде в тех же распределителях (в отличие, кстати, от Абрамовича какого-нибудь), выглядит ничуть не более достойно и еще менее убедительно, чем Кантор с его пафосными заявлениями, что он предпочел бы умереть за идею равенства, а не за идею неравенства (хотя по его сытой роже видно, что за идею он вообще умирать не собирается, а разве что за сосиски). В том и суть всей этой мерзоты, что Яровая, Кантор и Познер - просто разные ее грани, каждая со своей стороны прикрывающие одно и то же говно. Порою жалеешь, что из предков сегодняшних патриотов нацисты не наделали абажуров.