May 17th, 2013

маски

"Это развод!" реж. Шерил Хайнс, 2009

Смотрел ради Джастина Лонга в основном, а он в фильме появляется редко, ненадолго и почти все время в скрывающем пол-лица маскировочном платке. Героев же основного треугольника играют Мег Райан, Тимоти Хаттон и Кристен Белл. Муж уходит от жены и вместе с новой подружкой должен улететь в романтическое путешествие, жена не собирается его отпускать и привязывает к стулу, захваченный в заложники супруг привлекает внимание газонокосильщика, а тот оказывается главарем шайки грабителей и вместо того, чтоб развязать одного, связывает обоих, да еще и заявившуюся из аэропорта любовницу впридачу. Денни де Вито и Бэтт Мидлер в подобных сюжетах существуют органичнее, а здесь актеры чувствуют себя еще более скованными, чем их персонажи. Есть милые детали вроде рыбки в аквариуме-рюмке или серенаде под гитару, которая жена поет спутанному по рукам и ногам неверному мужу, но комедия вовсе не про стокгольмский синдром совсем, хотя когда грабители уходят, семейная пара воссоединяется. Скрытая фишка сюжета сводится к тому, что когда уже вновь счастливая супружеская чета случайно встречает на улице грабителя, тот говорит жене "привет" - и муж понимает, что произошла подстава, то есть "развод", но не такой, где разводится он, а такой, где разводят его. Очень схематично, как будто от изначального сценария оставили план-конспект, а развернуть историю поподробнее - мог бы получиться шикарный комедийно-криминальный фильм. Джастин Лонг выступает как раз в образе ряженого косильщика-грабителя, и будучи более своеобразным артистом, чем все трое исполнителей главных ролей вместе взятые, ничего существенного не делает - чувствую, как меня тоже развели.
маски

"Нурофеновая эскадрилья" А.Родионова в "Политеатре", реж. Руслан Маликов

Пролог с обращением к Чилингарову настолько явно выбивался из общей интонации пьесы, что я не постеснялся спросить у автора, не самостоятельный ли это был фрагмент изначально - так и оказалось (впридачу к ответу получил в подарок свежую книжку стихов, включавшую и текст пьесы, прямо на глазах автором купленную за 200 рублей у издателя и тут же мне любезно надписанную), точнее, часть другого проекта, несостоявшегося, который в "Нурофеновой эскадрилье" пришелся концептуально к месту, в том числе мотивами, связанными с Арктикой, хотя только в нем и звучит авторский голос в чистом виде, дальнейшие поэтические диалоги и монологи - в большей или меньшей степени стилизация.

Пьеса Родионова и в целом очень четко восходит к драматургическим опытам Маяковского, с точки зрения формы - более ранним, "Владимиру Маяковскому" и "Мистерии-буфф", а образ "фосфорической женщины" и мотив фантастического явления посланца из "светлого будущего" недвысмысленно отсылает к "Бане". При этом сюжет футуристической антиутопии Родионова настолько очевидно ассоциируется с советскими производственными драмами 1960-х годов, что позволяет относить время действия как в условное будущее, так и в столь же условное альтернативное прошлое. Бригада ученых-наркоманов занимается выращиванием военных биосамолетов, которые созревают как плоды в теплице. В бригаде появляется молодая девушка Екатерина Мотылькова (Ирина Вилкова), с которой последовательно сожительствуют бригадир Константин Алмазов (Александр Усердин), поэт-любитель Корней Солодкин (Павел Артемьев) и быдловато-мачистый на вид, но не менее душевно ранимый Иван Пастернак (Илья Барабанов). С началом очередной "священной православной атомной войны" ученых отправляют на боевое задание - они же предпочитают хоть на луну сбежать, лишь бы не работать не систему, которая им не доверяет.

Ну понятно, что главный герой здесь - поэтический текст, а сюжет носит прикладной характер, как и персонажи. Хотя что касается военной линии - здесь уже можно поискать источники вдохновения подальше от советской литературной и кинематографической традиции, в "Радуге земного притяжения" Пинчона, например, но коль скоро сюжет здесь - в больше степени формальность, то важнее поэтическая полистилистика, где соединяются реминисценции к "Чайке" Чехова с упоминаниями культурных реалий сегодняшних типа социальной прозы Романа Сенчина. Поставлена и оформлена драматическая поэма в соответствии с ее природой - как поэтический перформанс, при этом смотрели мы пока что превью и, может, дожив до официальной премьеры, спектакль будет выглядеть иначе, пока что все действо сводится к тому, что на вынесенных прямо на авансцену ступенях перед большим экраном артисты, изредка меняя позиции и выходя в зрительный зал, перебрасываются стихами.

Как почти всякая крупная драматическая поэма, "Нурофеновая эскадрилья" по качеству текста неровная, в ней есть и вполне проходные эпизоды, и совершенно замечательные развернутые куски, и исключительно точные (по-блоковски, а если брать творчество Родионова в целом, то в литературе столетней давности он намного прочнее связан с Блоком, нежели с тем же Маяковским) отдельные поэтические формулировки вроде лишь отчасти ироничного призыва "товарищ, оскорбляя верующих старушек, не забывай, что ты поэт" - которому и сам Родионов, по возможности, следует.
маски

"Поселок" У.Фолкнера, ГИТИС, мастерская С.Женовача в СТИ, реж. Егор Перегудов

Величайшая критикесса современности сказала однажды про Петра Фоменко: можно спорить о том, кто сегодня лучший театральный режиссер, но кто лучший театральный педагог, понятно всем. Теперь, когда нет Петра Наумовича, эта формулировка применима к Сергею Женовачу. Есть, конечно, и другие педагоги замечательные, но, к примеру, Олег Львович Кудряшов редко и малозаметно выступает как практикующий режиссер, в то время как Сергей Васильевич работает не только со студентами, но и с профессионалами, причем в разных театрах. Хотя в "ШЗ" недавно он прямо сказал: сегодня его главный интерес - педагогика. И при том что если еще три-пять лет назад казалось, что студенческие спектакли пошли интереснее профессиональных и репертуарных, и это явление массовое, тенденция, то, к сожалению, в последние пару лет ни общего всплеска в этом направлении, ни отдельных эпохальных явлений вроде "Истории мамонта" на кудряшовском курсе, не наблюдается. И тем не менее за короткий срок мы дважды сходили именно на нынешний курс Женовача - в прошлый раз он мне показался интересным в пластическом спектакле Глушкова "Woo Zoo".

"Поселок" Перегудова, наоборот, чисто драматический, без модной "синтетики". Пересказ романа Фолкнера - я его не читал и не могу судить, насколько подробный, - но основательный уже потому, что постановка идет больше четырех часов, с двумя перерывами. Пришлось заранее смириться, что не досмотрим до конца (по объективным обстоятельствам, не связанным с качеством спектакля), но рассчитывали увидеть три части из четырех, однако пока задержали, пока затянули перерыв - пришлось уйти после двух первых, следовавших без антракта. А развивается спектакль явно по-нарастающей. В первой части действие крутится вокруг прежде всего финансово-кредитных отношений персонажей, в которых я, не читамши книжки, малость, по правде сказать, подзапутался: в городке появляется фермер с дурной репутацией, якобы у своего предыдущего хозяина он сарай поджог, местный предприниматель охотно берет его арендатором, думая, что при окончательном расчете сможет его обобрать, но попадает в собственную ловушку. Этот раздел в основном разговорный, построенный на диалогах, с минимально необходимым мизансценированием, не считая момента в самом начале, когда один из персонажей, сидя верхом на деревянном "заборе", смачно есть консервированные персики из жестянки. Вторая часть намного живее за счет пластических решений, и не только пластических (простой, но действенный ход с тестом, которое становится метафорой зреющего девичьего тела - и для учителя, и для брата героини), ну и по сюжету тоже: речь идет о преждевременно созревшей девочке Юле, к которой влечет местного учителя, но ее оберегает, терзаясь смутно-похожими запретными чувствами, старший брат, "жрец-евнух" - тот самый незадачливый делец из первой части.

Декорация напоминает оформление "Реки потудань" - тоже вертикальные доски, выставленные "забором", только в "Поселке" это опрокинутые на "попа" лавки, позволяющие нехитрым способом трансформировать игровое пространство (что используется, впрочем, опять же только со второй части). Но для студенческой работы декорация - вещь служебная, чуть ли не случайная, главное ведь - исполнители. А курс Женовача, как и предыдущие (это вообще отличает его студентов) - очень ровный. Если где-то заранее видно (можно и ошибиться, конечно, даже опытные педагоги ошибаются порой, а что говорить про сторонних наблюдателей), у кого потенциал, а кому лучше завязывать, пока не поздно, то "женовачи" - как на подбор, и по умениям, и по способностям, и по внешним данным в значительной мере. Последний момент меня несколько напрягает - ребята и девочки очень все хорошие, но несколько однотипные, что ли. Все рослые, хорошо сложенные, глазастые, девушки - блондинки натуральные, как будто подобраны по определенному эталону (наиболее совершенным воплощением коего может служить, например, выпускник предыдущего курса Игорь Лизенгевич, ныне актер СТИ). Немудрено, что внимание привлекают сразу те, кто заданному стандарту в чем-то не соответствует. В первых двух частях "Поселка", которые мне удалось посмотреть, это, безусловно, забавный нескладный парень в роли незадачливого дельца поселкового масштаба и "жреца-евнуха" младшей сестры - характер и сам по себе выигрышнее прочих, богаче на возможные краски, но все-таки надо отдать должное исполнителю. В целом же родившийся из этюдов на основе романа спектакль - не больше и не меньше чем студенческий экзерсис, даром что продолжительностью четыре с лишним часа. Это не плохо, это нормально - просто хочется, чтобы из ученического тренинга рождалось что-нибудь не просто осмысленное, но и художественно целостное, завершенное. Вот уже вечером дома по ТВ показали запись "Окончательного монтажа", который Алла Сигалова тоже со студентами Школы-студии МХАТ ставила, я его видел давно -

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2259288.html

а занятые в нем студенты райкинские пока не выпустились, но посмотрел телеверсию (она еще и удачно снята, смонтирована толково) - и при том, что в Школе-студии и в ГИТИСе случались не столь давно еще более удивительные события, это, конечно, совсем другого сорта произведение.
маски

"Отвязные каникулы" реж. Хармони Корин

Первую половину смотреть просто невозможно, потом появляется Джеймс Франко в колоритном образе гангстера-рэпера с железными зубами, дредами и в татуировках, он несколько разнообразит если не сюжет, то хотя бы картинку, но все равно - полуторачасовой клип остается не более чем клипом. Четыре подружки, одна из которых очень религиозная и посещает церковные собрания, ограбив с водяными пистолетами забегаловку отправляются на каникулы во Флориду. Рассказ поначалу ведется как раз от религиозной девушки и начинается с собрания, где зачитывают послание к 1-е посланике к коринфянам о том, что на всякое искушение дается свое облегчение. Искушения тут как тут, но какие-то очень обыкновенные, предсказуемые, я бы сказал, нудно-однообразные (и ради этого девицы решили продлить каникулы? ну и дуры), даже когда возникает на горизонте герой Франко, вызволяющих девиц из кутузки, куда их загребли скопом при облаве на наркопритон, ничего особенно экзотического не предполагается. Религиозная рассказчица, оставив подруг, вскоре отваливает восвояси, остальные решают задержаться, но через некоторое время местный афрониггер-мафиозо в перестрелке ранит другую девицу, и их осталось две, как отсчитывает в духе "десяти негритят" персонаж Франко. Тогда, еще побултыхавшись и поебавшись в бассейне, с двумя оставшимися этот чудик отправляется стрелять в афрониггера, его самого сразу убивают, а девицы в розовых балаклавах и салатовых бикини неожиданно успешно изничтожают всю негритянскую охрану и самого главаря, едва отлипшего от двух толстожопых телок, прямо у них на глазах, ласкающих друг дружку под душем. В фильме нет ни морали, ни пропаганды аморалки, и это по-отдельности, может, хорошо (не хватало только морализаторства) - но что-то же в нем должно быть, ну хоть что-нибудь по-настоящему "отвязное" для зацепки, кино про бессмысленое существование бессмысленных существ не должно быть абсолютно бессмысленным, иначе какой в нем смысл?
маски

"Не входить, мы не одеты" реж. Иван Атталь в "35 мм"

Я уж было подумал, что киномеханик снова перепутал диски - фильм начинается тоже с траха и в той же позе, что и "Шутки в сторону", но там это был случайный секс, а здесь супружеский и мало того, с целью зачатия. Акт прерывает заявившийся среди ночи друг, после долгого отсутствия. Бен и Джефф (Иван Атталь и Франсуа Клюзе) когда-то вместе учились в Академии художеств, читали вместе Керуака и собирались поехать в Перу, Джефф писать стихи, Бен иллюстрировать их. Но Бену подвернулась бесплатная стажировка и Джефф уехал один, странствовал, вел вольный образ жизни, а Бен тем временем обзавелся профессией и семьей. И вот Джефф вернулся из Мексики, пригласил старого друга на вечеринку к своей сожительнице и ее сожительнице, там они напились и за увлекательным разговором о кинофестивале любительского порно им приходит в голову идея: снять кино, где два друга-натурала друг друга трахает, ну или по крайней мере один из них второго, а кто кого - решить жребием.

Что делают в этой истории женщины - вдвойне непонятно, учитывая, что женщин этих играют Летиция Каста (жена Бена), Азия Ардженто (подруга Джеффа) и Шарлотта Гензбур (подруга подруги) - Франсуа Клюзе и Иван Атталь справились вдвоем бы точно так же, как их герои. Потому что если воспринимать "Не входить, мы не одеты" как анекдот про то, что два друга юности задумали друг дружку выебать, но не сумели или не решились - это не смешно и вообще неинтересно. Однако тут явно иное предполагается. Оказавшись в участке за нетрезвое вождение, Бен пускается в воспоминание, что когда-то ему нравился парень из видеопроката, и когда он начал подумывать, волосатые у того яйца или нет, то сам себя забоялся и перестал ходить в прокат. Джефф ничего конкретно не припоминает такого, но тоже сожалет, что в свое время с каким-нибудь парнем не попробовал. Несостоявшееся пятнадцать лет назад путешествие в Перу терзает обоих. Жена Бена откуда-то знает о порно-фестивале (я думал, признается, что участвовала - но нет, рассказала только, что годом раньше в гостях у нее самой был случайный секс с незнакомцем), и услышав от Джеффа, что они собираются трахаться на камеру, приходит в ужас, при том что на ханжу и клушу героиня Летиции Касты мало похожа - стало быть, подозревает она что-то серьезное. А Бен до последнего старается скрыть от нее характер "проекта", но при этом сколько они с женой не пробовали зачать ребенка - все что-то не получается, хотя действовали они по науке.

С Джеффом у Бена, впрочем, ничего не получается тоже - но, похоже, по более веской причине. Оба мужика - немолодые, облезлые, отталкивающего вида уроды, и если уж твердо решили потрахаться, то явно не из спортивного интереса и не на "слабо", но исключительно по большой и чистой любви. Хорошо бы для верности проконсультироваться со Щукиным, но его давно не видно (наверное, опять поместили в стационар), и все-таки придется предположить: тут имеет место глубоко подавленное прежнее влечение, обостренное обидой на "предательство" общих интересов - но если это тема фильма, тогда он мог получиться любопытным, а не получился, потому что, как обычно бывает в современном французском кино, утонул в необязательных деталях, идейном словоблудии и эстетских претензиях.
маски

"Начнем все сначала" Э.Бейкер в МХТ им. А.Чехова, реж. Адриан Джурджиа

Тот же режиссер того же автора ставил недавно на другой московской сцене - и там пьеса тоже позиционировалась как "чеховская":

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2363999.html

Ей-богу, нет в текстах Энни Бейкер ничего чеховского, а что касается подводных течений и событий, разворачивающихся как бы между делом - так это за сто с лишним лет, прошедших после Чехова стало в драматургии общим местом, и пьесы Бейкер - как раз такое общее место и есть. "Начнем все сначала", правда, позанятнее "Чужаков" благодаря формальному приему. Персонажи - участники театрального кружка и его руководительница Марти, которые еженедельно занимаются в спортивном зале, заполняя перерывы между тренировками юных баскетболистов. До спектаклей дело, понятно, не доходит - они осваивают упражнения, которые студентам театральных училищ задают в первом семестре: пересказывают биографии от лица друг друга, отрабатывают синхронность жестов и речи, выстраивают по цепочке связные предложения, стараются понимать интонации поверх слов... - в общем, обычное дело, но довольно экзотическое на взгляд тех, кто никогда не присутствовал на подобного рода штудиях, так что форма оказывается интереснее содержания, которое до оскомины банально и мелодраматично - естественно, среди членов кружка возникают разного рода отношения, напряжения, в первом действии главная линия связана с недавно покинувшим жену Шульцем и Терезой, которые становятся любовниками и по-быстрому трахаются в туалете при спортзале, но во втором акте их связь распадается, едва завязавшись, зато намечается взаимное влечение между преподавательницей и самым старшим членом кружка Джеймсом, пузаном, вечно одетым в тренировочный костюм.

Подтекста и вопросов, связанных с ним, в самом деле хватает - всплывают обрывочные детали жизни персонажей вне кружка, преподавательница приходит со шрамом на лбу, якобы она упала с кровати во время ночного кошмара, юная Лоран переживает развод родителей, проблемы отца с законом и к тому же Марти никак не может дождаться от матери Лоран чека в уплату за обучение (похоже, так и не дождалась, но почему-то эту тему автор предпочла замолчать). На предпоследнем занятии руководительница предлагает каждому записать на бумажку свою тайну, бумажки перемешивает и дает прочитать как бы от своего лица другим по жребию - кто-то полагает, что в детстве над ней надругался отец, кто-то признается в любви Терезе, кто-то считает себя самым умным - зрителю остается догадываться, кому на самом деле принадлежат признания, но это не сказать чтоб задачка повышенной сложности. А в финале курса разыгрывается воображаемая встреча Лоран и Шульца спустя несколько лет после окончания занятий и они моделируют, как сложатся их судьбы и отношения внутри кружка - ничего страшного, но и не особенно счастливо, Джеймс с Марти не сошлись, Шульц с Терезой окончательно расстались и он женился снова...
Микро-сюжеты и микро-истории, рассказанные в процессе "обучения", увы, не так увлекательны, как сам процесс, а режиссер тем не менее ищет "чеховщины" и не старается раскрыть, обыграть форму пьесы, но углубляется в содержание, хотя некуда особо углубляться, и предпочитает вместо того, чтоб поиронизировать над формальными приемами, выстраивать "жизнь на сцене", помещая ее в максимально достоверную обстановку спортзала, с прыгающими и бросающими мячик перед началом каждого акта бессловесными юными парнями в майках, баскетбольными корзинами, таблом для счета (его заодно используют для обозначения внутренней хронологии - нумерации недель занятий), с вентиляторами под потолком, шкафчиками раздевалки, разметкой пола и т.д вплоть до того, что даже зрительские места переделаны под пластиковые сиденья болельщиков, до жути, между прочим, неудобные. Пьеса могла бы сработать как абсурд-лайт, как психологическая соцдрама она не срабатывает. И еще менее, чем зрителем, материал инетересен, кажется, исполнителям, которые все, - Полина Медведева, Андрей Кузичев и остальные - как профессиональные актеры, через эти или аналогичные тренинги в годы своего обучения мастерству проходили и не уверен, что только и мечтали с тех пор к ним вернуться, не говоря уже про И.Я.Золотовицкого, с недавнего времени возглавляющего Школу-студию МХАТ.
маски

"Самоубийца" Н.Эрдмана в театре на Таганке, реж. Рената Сотириади

Накануне узнал о том, что юбилейные мероприятия на Таганке поручено режиссировать компании Дмитрия Волкострелова - ну и порадовался, конечно, хотя и не совсем беззлобно: театру так и надо, раз Любимова не удержали-не утерпели, а впрочем, листая слайды с фотографиями старой Таганки начиная с 1964 года, вип-гостям не так уж и трудно будет, должно быть, скоротать вечерок до банкета. Но пока что волкострелом и не пахнет, очередная премьера Таганки легко вписывается в репертуарную политику последних лет, то есть в ее полное отсутствие.

Другое дело, что "В поисках радости" Розова, поставленная Ардашевым - это какой-то совсем уж анекдотический казус, а "Самоубийца" для Таганки - название неслучайное, имя же Эрдмана - и вовсе родное. Но результат стандартный - грубый до самодеятельного уровня гротеск, вульгарные потуги на стилизацию под 1920-е годы, и еще какой-то совсем нелепый, неуместный, никчемный интерес к "телесному низу": все хватают друг друга, и даже Подсекальников в начале первого акта прячет колбасу зачем-то у себя в подштанников - для смеху, видимо. К тексту тоже есть вопросы - набор блестящих для своего времени эстрадных скетчей, "Самоубийца" сегодня требует радикального переосмысления, а может и переработки (сам Эрдман, кстати, под орех разделывал чужие либретто, и до сих пор многие их с Вольпиным новые варианты работают лучше оригинальных) - и проблематика в целом, и по отношению к отдельным персонажам. Мелкий мещанин Подсекальников для 1920-х, для 1960-х, когда Эрдмана пробовали осторожно, с оглядкой "реанимировать", для 1990-х и для нашего времени - это ведь совершенно разные характеры и типажи. Не говоря уже про торговцев, дамочек, интеллигентов, а тем более попиков.

Но в новой таганской версии они все одним цветом - не уроды даже, а уродцы, не столько смешные, сколько жалки, и колбаса в подштанниках не помогает. Немыслимо много суеты в спектакле - битая посуда отлетает от стен рикошетом и норовит угодить в глаз, подносами перебрасываются и веслами размахивают (Раиса Филипповна превратилась в подобие парковой "девушки с веслом" - тоже "атмосфэрная" деталь), того гляди по башке засветят. Глухонемой мальчик почему-то приехал в пионерском галстуке и шапке-буденновке, и тот же артист Дмитрий Бутеев в следующей же сцене выходит официантом - бедная таганская молодежь, Бутеева мы уже и ардашевских "Поисках радости" видали вместе с Сергеем Цимбаленко, здесь он играет Егорушку, который толкует о марксистской точке зрения, а сам ходит в шинели и изображает "человека с ружьем". Не легче и артистам более старшего поколения - Колпикова в роли Клеопатры Максимовны, как сейчас принято говорить, просто "вышла и потрясла", Иван Рыжиков-Калабушкин, пожалуй, смотрится получше остальных, Александр Лырчиков, талантлвый, в общем, артист, Подсекальникова сыграл ровно таким же, каким должен быть персонаж сатирической комедии нэповских лет - сегодня это просто невомзожно смотреть. От всей затеи в целом несет любительством - развесили тряпки, от дурного энтузиазма проломили одну из фанерных дверей, танцуют все, попик аж заходится вприсядку - ну разве что вот этот момент, между прочим, можно считать сегодня по-настоящему смелым и актуальным.
маски

Михаил Нестеров в Третьяковской галерее на Крымском валу

Хорошо выстроенная выставка "читается" как роман, хотя мало что добавляет (в отличие от персональных экспозиций Шишкина или Ге в предыдущие годы) к хрестоматийному образу художника: все те же старцы, скиты, косогоры... Главные произведения выставки и без того хорошо известны, и даже некоторые картины из немосковских собраний недавно показывались - например, "Два лада" из нижегородского музея приезжали с остальной коллекцией в Инженерный корпус не далее как в прошлом году. Впрочем, есть отдельные вещи и целые разделы достаточно неожиданные. Прежде всего, наверное, ученический период, мало где постоянно представленный, а здесь - относительно широко: жанрово-передвижнические картинки, еще отчасти неумелые даже, созданные под влиянием Перова, но напоминающие также Федотова, особенно "Домашний арест" (1883) и "Жертва приятелей" с изображением промотавшегося хлыща. Смешной "Знаток" - похожий на попа пузан с орденом в свернутый трубочкой листок разглядывает живописное полотно. В духе скорее Васнецова или Сурикова - эскиз "Иван Сусанин" (1884). Цикл эскизов "За приворотным зельем" - том же ключе, девушка - прям-таки Аленушка. К "раннему" примыкает биографический раздел, где в витрине среди фото и печатных документов - листки с чудесными рисунками, практически рукописные открытки. В особый подраздел выделены 14 небольших по размерам работ, полученных по завещанию И.В.Шретер (не понял, внучка это или правнучка, замужем за Шретером была одна из дочерей Нестерова и у них на квартире он жил после революции, потом зятя арестовали и расстреляли), среди них - и пейзажики невзрачные, и портрет дочери Ольги Нестеровой, заметный даже на общем богатом фоне экспозиции.

Портреты Нестерова вообще интересные, их много, начиная с ранних - Черткова (1890) и Горького (1901), изображения отца и матери (особой нежности в них я, признаться, не углядел), заканчивая насыщенной подборкой позднейших. А вот пейзажи в чистом виде совершенно никакие, воспринимать их, в том числе крупного размера полотна, как "Родина Аксакова" 1914 года, например, проще замыслами, материалом для сюжетных картин. И наоборот, даже эскизы сюжетные всегда любопытны, начиная с "Призвания Михаила Федоровича на царство" и "До государя челобитчики". Нестеров "настоящий" отсчитывается, конечно, не с этих вещей. Но там, где пробивается через передвижнический реализм модерн, символизм - там уже узнаваем и стиль, в тоже очень ранней "Царевне" 1887 года, к Врубелю она намного ближе, чем к Васнецову. Неожиданным выглядит декоративное панно "Рыцарь" 1897 года - тема европейского средневековья решена опять-таки в модерновой стилистике, как и на сильно отреставрированной "Голгофе" (1900).

Главные полотна "сергиевского" цикла слишком примелькались, в этом разделе больше внимания поневоле обращаешь на менее замозолившие глаза эскизы, где, кстати, отрок Варфоломей выглядит не столь женоподобным и засахаренным, как итоговый маленький евнух с медведем. "У озера. Старец", "Вечерний звон" - вариации на тему бесконечны и однотипны. Сюда же примыкает "Дмитрий, царевич убиенный", такой же приторный и женственный. Творчество зрелого периода, по которому Нестерова всякий узнает за версту, до занудства однообразно, при том что каждое отдельное произведение само по себе хорошо в своем роде: и навеянные мотивами книг Мельникова-Печерского, и все эти путники, странники, "Великий постриг"... Лев Толстой на портрете 1907 года, даром что не был к тому моменту православным ни в каком смысле - изображен таким же благоверным "старцем", в том же лесном-береговом антураже. А уж "На Руси. Душа народа" - страшное дело: крестным ходом вдоль берега за мальчиком с туеском идут церковные иерархи, слепые солдаты и примкнувшие к ним Лев Толстой с Владимиром Соловьевым - это почти уже глазуновщина, и написана ненамного лучше.

Примечательно, однако, насколько выбиваются по технике и колориту итальянские пейзажи - ничего выдающегося в них нет, но краски настолько сочные, густые, как будто другой автор рисовал тут Неаполь, Капри, Венецию. Это особенно заметно в сравнении с эскизами соборных росписей, занимающих особую и очень большую площадь, специфическим образом организованную и оформленную - эскизы выставлены на стилизованных строительных лесах. Фрески Владимирского собора в Киеве я, кстати, видел - помню, мы еще с Феликсом восемь лет назад во время "Евровидения" ходили смотрели, и Феликс Тодорович так истово крестился, что смешно вспомнить до сих пор. А расписывал Нестеров много и повсюду - в Украине, в Грузии в том числе (к эскизам прилагаются небольшие пейзажики Абастумана). Делал и проект мозаичного "Воскресения Христова" для надгробного памятника Столыпину - по художественному замыслу, кстати, изумительное произведение, на могилу палачу в самый раз бы поставить. Среди собственно эскизов очевидно выделяется "Благовещение" для Троицкого собора в Сумах - потрясающая вещь. И необычайно выразительный фрагмент "Воскресение Лазаря" - изображен на нем, естественно, не Лазарь, а Иисус, только лицо в профиль. Да и в целом этот раздел убедительнее смотрится, чем позднейшее творчество той же тематики, салонные старцы 1920-30-х годов, "Пересвет и Ослябя" (по сути - осенний пейзаж, сбоку выезжают конные монахи-хоругвеносцы с почти полностью скрытыми лицами), "Слепой музыкант. Элегия" (монах на опушке леса играет на скрипке), и совсем уж трэш - "Страстная седмица", которую, как указывает аннотация, художник "в целях конспирации" датировал 1914 годом вместо 1933, тут Распятию посреди русского леса поклоняются вместе представители народа и наиболее совестливой части интеллигенции, Гоголь стоит на коленях со свечкой, а позади бабы с детским гробиком сгорбился Достоевский - как есть китч.

Определенно "гвоздь" экспозиции, главный ее "шлягер" - т.н. "Амазонка", портрет одной из дочерей художника Ольги 1906 г. в несколько "серовском" духе, ее все ищут, спрашивают у смотрительниц, а висит она не совсем на виду. Вообще портретная галерея на выставке богатая и, по-хорошему, заслуживает наибольшего внимания, помимо известных "Философов" (Флоренский с Булгаовым) и "архиепископ Антония" (он ведь, кажется, с некоторых пор оказался в постоянной экспозиции ГТГ) много других. Чудная "Девушка у пруда" 1923 г. - младшая дочь Наталья, жена сына Сергея Булгакова Федора. И три портрета второй жены Екатерины - в зеленом платке за вышивкой (1909), в синем платье с цветастым узором (1906), в белой блузке с черной юбкой (1905) - совершенно разные образы. Портреты Веры, еще одной дочери, почему-то кажутся напряженными и необаятельными. Правда, модели у Нестерова почти все выглядят строгими, сумрачными - что старуха Софья Тютчева, что академик Павлов, не говоря уже про писаного в 1921-22 году, прямо накануне высылки, Ивана Ильина, чье имя сейчас постоянно на слуху по любому поводу - ему на портрете нет и сорока, а он совсем старик, высохший от ненависти кощей. Кажется странным выбор персонажей - слишком разные люди, с ну очень различными убеждениями: например, Толстой - и Ильин. Или художники, коллеги, так сказать, которых Нестеров много писал в последние два десятилетия жизни - ну ладно Щусев, который прежде, чем переключиться на большевистские монументы, православные капища проектировал, но Вера Мухина, Иван Шадр - совершенно официозные скульпторы, оба изображены за работой. Хотя все равно самые искренние работы , и это видно сразу, посвящены совсем другим людям: два прекрасных портрета Кругликовой, едва живой к 1935 году Чертков, попик Дурылин ("Тяжелые думы", 1926), певица Ксения Держинская, хирург Юдин, из более ранних - портреты братьев Кориных и отдельно Павла.

Разбросаны по разным закуткам и несколько автопортретов - симпатичный, наивный юношеский 1882 года, суровый и отчасти показушный 1915, сдержанный 1928 - им открывается экспозиция в целом, показательная в плане судьбы художника в историческом контексте. Революционно настроенных авангардистов ведь по-быстрому вырезали подчистую или сгноили, а православный Нестеров жил себе тихо, выставлялся иногда, в 1941 году за портрет Павлова аж Сталинскую премию 1-й степени получил (в экспликации она стыдливо поименована Государственной), к концу жизни, невзирая на войну, выпускал книжки воспоминаний, стал заслуженным деятелем искусств, был награжден орденом Трудового Красного Знамени и похоронен на Новодевичьем - превосходный биографический материал для того, чтобы понять, насколько "советской" и "коммунистической" была Российская Империя уже к концу 1930-началу 1940-х годов.
маски

"Загадочное ночное убийство собаки" М.Хэддона, реж. Семен Александровский (лаборатория в МХТ)

При объявленной цели режиссерской лаборатории "Новые сказки" - "театр для детей" - режиссер Александровский уточнил, что его будущий спектакль - "для детей 18 +", что мне уже нравится, потому что детям лучше бегать во дворе, а театр - он для тех, кому уже совсем ничего другого не остается, это во-первых. Во-вторых, не читав книги Марка Хэддона, я в прошлом году смотрел трансляцию ее лондонской инсценировки, где меня дико раздражала спекуляция на теме детского аутизма, сегодня неожиданно вошедшей в моду и среди русскоговорящей либеральной интеллигенции (типа: ну раз уж нельзя за геев бороться, давайте, что ли, за аутистов поборемся, пока хоть это не запретили тоже) - ужасно навязчивая и неоригинально к тому же решенная формально:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2414821.html

- тогда как в показанном эскизе Александровского даже намека нет на диагноз героя-рассказчика, его "особенности" становятся понятны только из сопоставления возраста и специфики мышления: 15-летний рассуждает то как трехлетка, то как взрослый и очень мудрый человек, причем неуловимо переходя от одного к другому, на чем, собственно, и строится эффект подобного сорта беллетристики. И режиссер говорит, что для него это концептуальный момент, а не просто необходимость уложиться в отведенный часовой хронометраж - показ охватил только первую часть книги (то есть герой уже обнаружил письма матери и выяснил, что она жива, но еще не собрался к ней отправиться), и обошелся без сюжетной линии, связанной со школой. Другое дело, что форма, выбранная режиссером, достаточно предсказуема - читка с использованием технологий "мэппинга", которые сами по себе иногда очень занятны не столько даже результатом на видеоэкранах, сколько процессом (в чистую воду шприцами впрыскиваются чернила, и темные пятна расплываются, метафорически обозначая перемены в сознании и внутреннем состоянии персонажа; портрет матери складывается как коллаж из обрывков фото; и т.п.). Когда видишь такое впервые - это может поразить, потом еще раз пять или даже десять увлекает, на сто пятидесятый - уже не слишком, а нынче чересчур часто приходится сталкиваться с использованием похожих приемов. Текст подается как обычно в таких случаях - артисты МХТ (замечательные, молодые) то вместе, то поврозь, а то попеременно читают с листа, и подозреваю, что это тоже момент концептуальный, а не организационный, в итоговом предполагаемом спектакле останется. Но в первой части книги, более статичной и завязанной на размышления рассказчика-аутиста, соединение читки с видеоинсталлированием органично и работает, а во второй, где много действия и разных персонажей, может показаться недостаточно выразительным, если не придумать чего-нибудь еще.
маски

"Алиса и государство" С.Денисовой в ЦИМе, реж. Алексей Жеребцов

"Спектакль два двадцать без антракта, все в туалет!" - зычно выкрикивала в фойе Рая, но по обыкновению сгущала краски, как-то уложились за два часа ровно, и не показалось, что очень долго, хотя много, конечно, необязательного, и не все ровно. Денисова неплохо использовала структуру и форму, заимствованную из сказок Кэролла, соединив мотивы "Страны Чудес" и "Зазеркалья", для полуликбеза-полупародии на тему граждановедения: студентка Алиса (чудесная Инна Сухорецкая самый дежурный текст произносит так, будто продолжение "Иллюзий" Вырыпаева) пришла сдавать экзамен, препод Евгений Борисович на нее наорал, мол, просидели семестр за планшетами, котиков постили, так подите, попляшите, а она, даром что не похожа на разгильдяйку, скорее уж на неуверенную в себе ботаничку, возьми да и провались - не в смысле не сдала, а попала в виртуальный мир, где много похожего на реальный, но чуть-чуть смещено, бабки-одуванчики в париках из цветов (точнее, Маргарита, Роза и Лилия) на лавке обсуждают коммунально-бытовые проблемы, креативные безумцы за перевернутым столом - права человека, а белая королева превращается в черную. Однако сами по себе ликбез с пародией уживаются плохо (и неудивительно, ведь у Кэролла, чью структуру эксплуатирует "Алиса и государство", Алиса в состоянии стресса воспроизводит все образовательные и воспитательные благоглупости, коими ее успели напичками, а денисовская Алиса и благоглупости воспроизводит, и между делом сами ими встречных-поперечных угощает щедро) - ликбез неизменно нудный, а пародии некоторые удались, так что в этом "спектакле-скетчбуке с сайенс-комментариями" не всегда драматургические концы с концами сходятся, хотя по отдельности много занятного.

Кому что ближе, но явно самый живой интерес вызывает "болотное чаепитие" - Шляпа, Соня и Мартовский Заяц, видные представители креативного класса (один в Милане послушал "Риголетту", но недоволен, другая спит до четырех, потому что только во сне видит прекрасных людей, хотя за МКАДом тоже бывала неоднократно, последний раз в Риме) решили 31-го числа пойти на митинг - с последующим обсуждением некоего "прекрасного спектакля прекрасного режиссера", которое пусть и кажется совсем уж вставным номером даже в композиции "скетчбука", но все-таки тоже радует ("я все проспала, да там все спали"-"не все, многие уходили"-"два критика не ушли"-"они спали на мне" и т.п.). В отличие от встречи Алисы с Дамой Червей - представительницей некой неправительственной организации с красным сердечком на белом халатике, которая подкармливает бомжей, а злое государство в лице перекрасившейся из белой в черную Королевы ей мешает и всем, кроме объевшегося грибами депутата Гусеницы от партии Единорога, у которого иммунитет, велит снять голову с плеч. Наивность театральной формы - а не уследишь, когда сравнительно приличного уровня КВН перетекает в "Кривое зеркало" - безусловно, оправданна, и было бы странно такое сочинение играть как в доковской стилистике, так и в духе обыкновенного драмтеатра подавно: эстрадная подача в таких случаях - оптимальное, да и единственно возможное решение. Эпизод с Патруляля и Патраляля, ментами на ходулях - точное воплощение такого формата, а "болотное чаепитие" с перевернутым вертикально столом и постоянными жалобами на вялую рукколу - просто идеальное. Но то и дело вклиниваются эти непременные ликбезовские вставки, как исторические (примеры преподавателя Евгения Борисовича, перевоплотившегося в Котика), так и практические (в этом неожиданно преуспевает сама Алиса, при том что на экзамене она до того растерялась, что грохнулась в обморок), почти лишенные иронии, с напоминанием, как правильно, как надо, или даже просто риторические вопросы типа "почему же все неправильно?", может, и резонные, но стилистически неуместные, как будто жизнь в таком чудесном государстве - еще не сказка.
маски

"Аттила" Дж.Верди в КЗЧ, дир. Валерий Гергиев

Событийным концертное исполнение оперы делало участие Ильдара Абдразакова в заглавной партии вождя гуннов, хотя и сам материал - совсем незапетый, я никогда раньше этой вещи Верди не слышал, тем более в полном объеме, а к теме у меня особое отношение, поскольку именно области северо-восточной Италии мне довелось некоторое время назад исползать вдоль и поперек (правда, до Аквилеи не добирался, задержавшись в Удине, но был на острове Торчелло, где стоит, хотя это фейк, конечно, т.н. "трон Аттилы"). Но то, что сопрано Анна Маркарова творила в прологе, приводило в ужас - вокал был просто криминальным, сплошной крик, визг на верхних нотах при отсутствии нижних. Хороши в прологе были только в развернутой дуэтной сцене Ильдар Абдразаков и Эдем Умеров, певший римского полководца Эцио, женская же партия оказалась проваленной полностью. Я уже успел расстроиться и даже разозлиться, но неожиданно Маркарова выдала в первом акте сначала сольную арию дочери аквилейского правителя Одабеллы, а потом и ее дуэт с Форесто более чем приемлемо, лирично, и дальше работала почти без срывов, разве что излишне открытым звуком и в финальном ансамбле опять перекричала всех, включая оркестр, поначалу дребезжавший, который только к первому акту тоже выровнялся. Тенор Хачатур Бадалян, которого раньше приходилось слышать чаще, чем в последнее время, несколько крикливый и чересчур истеричный, но партнером оказался вполне достойным. И все равно Умеров с Абдразаковым стали главными героями вечера. Кстати, не сказал бы, что Абдразаков отпел безупречно гладко, у него мелькали небольшие помарки, но в целом все-таки он, как и недавно в "Сказках Гофмана", вне конкуренции и как вокалист, и как артист, создающий и в концерте полноценный музыкальный образ, мощный, но непошлый, и неожиданно нежный - его Аттила, поразительное дело, не просто злодей и агрессор, но прежде всего человек, страдающий от того, что все его предали и никому нельзя доверять.
маски

"До свидания, дети" реж. Луи Малль, 1987

Совершенно не то ожидал увидеть - в хорошем смысле, потому что истории про закрытые католические да и любые учебно-воспитательные заведения всегда связаны с насилием как внутри детской среды, так и по отношению к детям, в том числе сексуальным, и это одна из модных сегодня (несомненно, мода подогревается искусственно и понятно, кем и откуда) тем для спекуляций, а про обращение к периоду Второй мировой войны и, в частности, к годам нацистской оккупации Франции и геноцида евреев и говорить нечего. Но, может, потому, что Малль в сценарии отталкивался от личных детских воспоминаний, ему не захотелось врать и прибегать к расхожим клише - картина его не похожа ни на что даже сегодня, если сравнивать, например, с аналогичными по тематике последними работами Шлендорфа. Юный герой отправлен матерью в коллеж, где знакомится со своим ровесником, которого руководящие заведением святые отцы наряду с еще несколькими ребятами под чужой фамилией прячут от гестапо. Голодный-холодный быт учеников и дружба мальчиков далеки от идиллии, но в фильме нет никаких крайностей, потасовки не переходят в побоища, с голодухи и от мороза никто не погибает, а священники ведут себя ну прямо как самые либеральные университетские профессора, никому ничего не навязывают, не наказывают, директор же, отец Жан, и вовсе связан с сопротивлением, в конце его вместе с выданными евреями (предателем оказался уволенный с кухни за воровство хромой деревенский парень) отправляют в лагеря смерти. Самое поразительное, что детской нежности престарелому, только к концу жизни добравшемуся до событий 1944 года режиссеру хватает отчасти и на немцев, во всяком случае, настоящее омерзение у него вызывают лишь коллаборационисты-французы, ну и гестаповский начальник, а не обычные солдаты вермахта, будь то патрульные, баварские католики, подбирающие заплутавших друзей в ночном лесу и доставляющие до коллежа в целости и сохранности, или офицеры, с позором выгоняющие коллаборантов-милиционеров из ресторана, куда главный герой пришел с матерью, братом и другом-евреем.

А ведь поначалу Малль был совсем другим и чего только не снимал, в том числе всякого левацкого, но кстати говоря, мне подумалось, что Малль как никто из своего кинематографического поколения прошел самый интересный, сложный и последовательный творческий путь - ни Трюффо, бросавшийся из крайности в крайность, ни Годар, напротив, рано и навсегда затупевший в идиотической идеологии, ни склонный подхалтуривать Шаброль, ни даже любимейший мой, но снимавший всю жизнь практически в одной манере Ромер, а именно Луи Малль.
И "До свидания, дети" - важнейший этап его пути, между "Лакомбом Люсьеном" и "Милу в мае", двумя прелюбопытными в своем роде произведениями:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1457394.html

Оставаясь естественным образом антифашистским, кино не скатывается в истерику, в слезливость или в просветительское нравоучение, но, как и следует настоящему антифашистскому кино, поскольку фашизм бывает разный, не только "обыкновенный" (марксизм и православие ничем не лучше нацизма, то есть хуже, потому что они до сих пор не всеми признаны столь же людоедскими культами), но он неизменно направлен на разделение и подавление, а в "До свиданья, дети" режиссер, при том что Малль - не Кесьлевский, приближается к христианскому гуманизму, к пониманию, что другого гуманизма не бывает. А между прочим, как раз в "До свидания, дети", сыграв эпизодическую роль преподавательницы музыки в коллеже, дебютировала Ирэн Жакоб, там ее увидел Кесьлевский, которого фильм Малля привел в восторг, и пригласил в "Двойную жизнь Вероники".
маски

"Бенвенуто Челлини" Г.Берлиоза в БЗК, дир. Валерий Гергиев

После сногсшибательного фортепианного концерта в квартире-музее Гольденвейзера можно было еще подумать, стоит ли идти в консерваторию на закрытие гергиевского фестиваля, где после феноменальной программы в почти идеальной камерной обстановки слушать оперу не самого любимого композитора среди пафосных надушенных випов и гнусных шумных старух, или поехать лучше на Щипок, куда звал Васька Козлов на открытие нового выставочного пространства, с сопутствующим угощением, гостями, помимо прочих, Соседушкой, с которым мы не виделись без малого год. И все-таки после душевных бесед с заведующими музеем мы отправились в БЗК - с полным осознанием рискованности ситуации, но по счастью, не прогадали. То есть второе за день - Гергиев с утра той же оперой, чуть подсокращенной, дирижировал в МГУ с теми же солистами - исполнение по определению не могло оказаться хорошим, и все-таки при некоторой поспешности и недостаточной внятности вышло в целом удачным. Порадовали больше других женские голоса - сопрано Анастасия Калагина (Тереза, возлюбленная Челлини) и меццо Юлия Маточкина (друг и ученик скульптора Асканио), но и Семишкур в заглавной партии - молодец, просто герой, пусть чаще необходимого форсировал звук, что ему иной раз давалось с трудом и не без огрехов, все равно - вытянул и не из последних сил, а достойно, добротно. Терпимый для своего возраста Беззубенков кое-как справился с не такой уж маленькой и важной во втором и третьем актах партии Папы Климента Седьмого, заказчика скульптуры Персея, вокруг которой строится и завязка, и развязка любовно-криминальной интриги. Несоответствие уровня исполнителей главных и второстепенных партий - вечный недостаток концертных версий, да и спектаклей, но тут ничего не поделаешь. Итальянский антураж музыкальной драматургии "Бенвенуто Челлини" прежде всего сводится к тамбуринам, звенящим в партитуре по делу и не очень, в остальном опера - типичный образец зрелого французского романтизма, с неординарными, но яркими мелодиями, страстная, но не лишенная юмора, с изумительным и недурно спетым трио в первом акте,менее фундаментальная, чем "Троянцы" того же Берлиоза, которых Гергиев представлял на фестивале некоторое время назад (и тогда простуженному Семишкуру пришлось намного труднее, чем просто усталому теперь), -

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1698817.html

- но по объему ненамного уступающая. В невыносимой духоте консерваторского зала, однако, выдержать мероприятие удалось без насилия над организмом - хорошее переносится в больших дозах так или иначе легче, чем плохое даже в малых.
маски

Никита Мндоянц в квартире-музее А.Б.Гольденвейзера

У Голованова мы уже два раза были, а до Гольденвейзера дошли впервые (немудрено, ведь вход со двора и даже там таблички нет, мало кто кроме совсем заинтересованных вообще знает, что такое тут есть, вот к Коненкову в тот же дом - пожалуйста, прямо с бульвара), и начать надо с того, что приняли нас куда любезнее, да и сам музей, в отличие от головановского, больше похож на жилую квартиру, чем на филиал Третьяковки (при том что обстановка в обоих случаях мемориальная сохранена). Квартира Гольденвейзера вообще первый филиал музея музыкальной культуры им. Глинки, сам хозяин еще при жизни в 1955-м году передал ее, так что в кабинете и столовой сохранилось все абсолютно, хотя, как шутят сотрудники, "первое, что сегодня сделал бы сам Александр Борисович - вставил стеклопакеты", что, в общем, не шутка. Квартира угловая, окнами выходит на пушкинскую площадь, Тверскую и бульвар - комментарии излишни. На мемориальном рояле 1880-х годов тоже иногда играют, чтоб не "умирал", но мы слушали концерт в зале, которым музей прирос благодаря объединению с площадями квартиры жены писателя Льва Кассиля, там стоит "бехштейн" 1906 года, слегка дребезжащий (ко второй половине концерта уже и не слегка), со специфическим тембром в верхних октавах, отчасти напоминающим звучание челесты. Этот особый тембр удивительным образом "сработал" в финале 32-й сонаты Бетховена, но до концерта мы посмотрели экспозицию. В музее многое посвящено Толстому, с которым Гольденвейзера познакомил Танеев, отдельная витрина отведена под личные вещи Толстого, связанные с Гольденвейзером - подаренная музыкантом писателю швейцарская точилка для карандашей, портмоне с анаграммой, выполненной Татьяной Львовной, и много чего еще занятного. Если у Голованова, как бывалого коллекционера, стены завешаны шедеврами именитых художников, то у Гольденвейзера - в основном фотографии, какие-то, как Шостаковича, с автографами, но много картинок с портретами композиторов классиков, хотя со всеми великими своей эпохи пианист, конечно, был знаком и очень близко. Часть вещей напоминают о родственниках Гершензонах, часть - о воспитанниках и потомках, и среди прочего, на одной старой семейной фотографии - маленький Андрей Сахаров, родной племянник Гольденвейзера. Проявив особую чуткость, заведующая Анна Юрьевна расчехлила стоящий на столе "недремлющий брегет" - дорожные часы, при нажатии кнопочки отзванивающие время (нам продемонстрировали, как они работают).

Ну музей - это история отдельная, а пришли мы все-таки на концерт. Никиту Мндоянца слушали и раньше, вообще фамилия известная, династия, можно сказать (папа Александр Ашотович тут же присутствовал). Начал он с Токкаты фа-диез минор Баха, в которой ему, как мне показалось, мометами не хватало цепкости, точности, сдержанности. Но дальше, Гайдн и Бетховен, были просто великолепны. Соната Соль мажор Гайдна, с изумительным медленным минорным разделом, прозвучала (с поправкой на особенности инструмента) безупречно, пианист ничего не придумывал, не вымучивал, Гайдна по новой моде искусственно не "романтизировал", но безукоризненно передал легкость его "слога", и заодно собственную виртуозность продемострировал. А такого убедительного зрелого Бетховена я вообще никогда не знал - и это учитывая, что только за последние недели довелось побывать на концертах, где Холоденко и Плетнев, мои любимые и, по моему убеждению, лучшие каждый в своем поколении пианисты играли по три его сонаты кряду, правда, более ранние. Мндоянц безукоризненно передал страстность первой части и синкопированные, чуть ли не джазовые ритмы финала - получилась не соната, а драматическая поэма-мистерия для фортепиано соло, с уже упомянутыми специфическими пассажами в верхних октавах. Программу второго отделения исполнитель неожиданно поменял, Танеева, который как нельзя кстати пришелся бы в квартире Гольденвейзера, оставил до иного случая. Вместо него зато исполнил "Шесть картинок" Арно Бабаджаняна - обусловленность такого выбора объяснима, и это вовсе не в упрек артисту: Бабаджаняна сейчас помнят исключительно благодаря песням, точнее, зачастую помнят сами песни, но не автора, а это абсолютно академический и довольно разнообразный, замысловатый фортепианный цикл, где есть отсылы и к барочной музыке, и фольклорные мотивы, а формат вполне современный. Менее интересной мне услышалось "Каприччио" доселе неизвестного мне американского композитора с греческими корнями Кристофера Теофанидиса - технически эффектное, ритмически разнообразное но довольно монотонное по созвучиям, в основном на секундах построенное сочинение, впрочем, тоже симпатичное. А завершал выступление Мндоянц-мл. "Картинками с выставки", и я вдруг поймал себя на том, что десятки раз слышал в концертах оркестровку Равеля и никогда целиком с тех пор, как мы на уроках музыкальной литературы мурыжили запись Рихтера, - оригинальный цикл. До "Богатырских ворот" молодой пианист несколько выдохся, на финальную "картинку" мощи слегка не хватило, но, в общем, получилось очень хорошо. Тут еще важна обстановка - минимум публики, тишина (стеклопакеты, как и пожелал бы, несомненно, хозяин квартиры, установлены), отсутствие детей, старух и тусовщиков, приходящих "на говорящую собачку посмотреть" (то есть норма по любым европейским стандартам и редкая удача в контексте московских реалий). Музей уже предложил ему серию абонементных концертов на следующий год - с намеком относительно более продуманной структуры программ.
маски

"Черри" реж. Стивен Эллиот в "35 мм"

И еще одна претенциозная кинолажа, которой даже участие вездесущего Джеймса Франко не способно придать осмысленности. Причем если в "Отвязных каникулах" Франко хотя бы сам по себе прикольный, то в "Черри" и он - самый обыкновенный, да и появляется нечасто. Главная же героиня от матери-выпивохи и старшей сестры сбегает вместе с тайно влюбленным в нее без надежды на взаимность приятелем-индусом в Сан-Франциско и, устроившись в стрипклуб официанткой, ищет подработку на порно-студии, начиная с малого, с мастурбации в трусиках, продолжая лесбийскими ласками и заканчивая натуральной еблей с обыкновенными парнями, что почему-то в фильме представлено как крайняя степень падения. В процессе работы в Анжелику, взявшую псевдоним Черри (хотя, по-моему, настоящее имя героини звучит куда более непристойно), влюбляется фотограф-лесбиянка, и даже по такому случаю расстается со своей сожительницей-риэлтершей. Приударяет за девицей и несостоявшейся художник-кокаинист - его-то как раз играет Джеймс Франко. Вообще узнаваемых физиономий для такого сорта продукции на удивление много, и это выдает в картине определенного масштаба замах: влюбленного индуса, вынужденного дрочить на записи девушки, с которой спит в одной постели, играет подросший "миллионер из трущоб" Дев Патель, лесбиянку-фотографа - Хизер Грэм. При этом участие "звезд" обусловлено, видимо, исключительно промо-соображениями, по основной своей актерской специальности делать им здесь нечего. Эшли Хиншоу в главной роли, в принципе, на своем месте - блондинка, с титьками (а кроме обнаженной груди никакой "клубнички" все равно не показывают, больше разговоров), все как полагается. Но в фильме нет ничего такого, чего нельзя было бы найти и узнать через интернет за полторы минуты, так в интернете намного подробнее, доступнее и без потуг на социальные и психологические откровения. А в фильме и мать-алкоголичка девушку осуждает, и даже друг-кокаинист, в результате с досады разбивающий машину, и лесбиянка-фотограф, с которой героиня под конец вступает в связь и занимает ее место за камерой - все как будто хотят что-то девушке сказать, куда-то ее направить, научить чему-то.
маски

"Пленница. Побег" реж. Роар Утхауг в "35 мм"

Когда я был дошкольником, такие историко-приключенческие картины, только чуть менее жесткие и натуралистичные, крутили в кино по утрам на детских сеансах за 10 копеек. Сегодня их можно выловить в ночном эфире дециметровых каналов, но попадание "Пленницы" в театральный прокат - чистое недоразумение. Причем сказать про нее нельзя ничего плохого, в своем роде это нормально сделанный продукт - самым обычным способом рассказанная история девушки, на семью которой напали разбойники, всех убили, а ее захватили в плен. Норвегия середины 14-го века охвачена эпидемией чумы, и когда-то в долине посчитали, что болезнь наслала некая Дагмар, ее дочь подвергли "испытанию водой" и утопили, ребенка, которого она носила, тоже угробили, а сама она сбежала и стала атаманшей разбойничьей шайки, взяв на воспитание найденную сиротку. Вместе с сироткой пленная девушка пытается бежать, их ловят, но потом, по одиночке перебив разбойников, девушки, одна из которых совсем еще ребенок, все-таки освобождаются. Сидя в зале, испытываешь чувство неловкости, настолько фильм непригоден для просмотра в кино. Да я бы и телевизор через десять минут переключил.
маски

Сара Кобурн в КЗЧ, дир. Стивен Уайт

Красивая "правильной" журнальной красотой, в эффектных платьях с блестками, с не очень сильным, но красивым, вышколенным и отлично подходящим как для Гайдна с Моцартом, так и для бельканто, а для двадцатого века тем паче, голосом, высокой культуры вокалом, невульгарно артистичная - все при ней, и тем не менее почему-то Сара Кобурн меня не слишком взволновала. Рационально понимаю, что она сделала хороший, достойный, качественный, если не выразиться более высокопарно, концерт. Облегчила, правда, программу, начав не с арии Констанции из "Похищения из сераля" Моцарта, как обещали загодя, а с шлягерной Розины из "Севильского цирюльника" (и оркестр открыл второе отделение хрестоматийной увертюрой к тому же "Цирюльнику" вместо редкостной "Осады Коринфа" Россини), продолжила после увертюры к "Свадьбе Фигаро" Сюзанной, но относительно незаветреного материала все равно хватило: ария Гения из "Орфея и Эвридики" Гайдна, речитатив и ария Энн из "Похождения повесы" Стравинского - в первом отделении; речитатив и каватина Линды из "Линды ди Шамуни" Доницетти... Вообще в белькантовом репертуаре Кобурн наиболее органична, и хотя сцену из "Сомнамбулы" сил уже нет слушать, столько ее за последнее было в концертах помимо премьеры постановки в Большом с Лорой Клейкомб, именно Амина удалась девушке лучше всего остального, кусок из нее она выдала в качестве последнего второго биса. Тогда как для гавота Манон из оперы Массне ей не хватило мощи не голосовой даже, но драматической - все у Кобурн звучит примерно одинаково, аккуратно, камерно-салонно. Московской дуре-публике, чье музыкальное невежество уступает лишь общему бескультурью, правда, без разницы - в каждую паузу гавота хлопать принимались. В "Испанском болеро" Делиба и бисовом Чардаше из 2-го акта "Летучей мыши" Штрауса сдержанная манера певицы очень пришлась кстати, иначе программа окончательно скатилась бы в эстрадно-попсовый "летний" формат. Оркестр филармонии аккомпанировал более-мнее адекватно, Стивен Уайт оказался вполне чутким дирижером, небольшая трехчастная сюита из "Пульчинеллы" Стравинского показалась даже не просто технически необходимой симфонической перебивкой между вокальными ариями, но самодостаточным концертным номером, в "Размышлении" Массне налажал скрипач, ну да не оркестровый же вечер, а для вокального сольника сойдет. Главное, что даже в самых хитовых вещах Кобурн не изменяло чувство меры и стиля. Наверное, если бы вдруг запела глянцевая обложка - то столь же безупречно.