May 9th, 2013

маски

"Рваные башмаки" реж. Маргарита Барская, 1933

Сейчас таких открыто пропагандистских фильмов еще больше, только пропагандируют они не пролетарский интернационализм, а православную духовность, но сущность та же - простому человеку на западе живется плохо и станет лучше, только когда придут и помогут русские. Есть еще одно немаловажное различие между советской коммунистической кинопропагандой и сегодняшней православно-фашистская - теперешние поделки все подчистую бездарные, а тогда и на заказ многоч чего снимали талантливого. "Рваные башмаки" - очень талантливая и при всей очевидной лживости трогательная вещь. Германия начала 1930-х, Гитлер еще не у власти, но свастики на рукавах, в том числе у мальчишек - почти привычное дело. А рабочие, понятно, сражаются за свои права, то есть вместо того, чтоб работать, ходят с транспарантами. Пионеры и комсомольцы им помогают, преследуя и унижая штейхбрехеров, скауты и социал-демократы - предают, нацисты мутят воду, а полиция стреляет в народ, в том числе и в детей. При том что если кто в 1930-е годы и уничтожал детей планомерно в массовых масштабах, так это русские, а германские полицейские, даже нацистские, тем более еще до прихода к власти национал-социалистов, в ребенка на улице стрелять не стали бы никогда, эмоционально картина все равно сильная за счет колоритных характеров персонажей, и взрослых, в том числе отрицательных (особенно достается педагогам с мелкобуржуазными убеждениями, высохшей уродливой училке и мордатому преподавателю закона божьего в исполнении заслуженного артиста республики Михаила Климова), и, конечно, детей, проявляющих солидарность с малышами из СССР и завидующими, до чего же у их русских ровесников в начале 1930-х жизнь свободная, счастливая и, главное, сытая.
маски

"Знакомство с Марком" реж. Тодд Лусио, 2009

Персонаж Джейсона Шварцмана шесть лет как выпустился из школы, где был звездой выпускного мюзикла про волшебника из страны Оз, а теперь шоферит на заказном лимузине, но по-прежнему мечтает о карьере музыканта, собирает поющую а капелла группу и готов даже родительский дом продать, чтоб раздобыть денег на профессиональную студийную запись. В этом деле он рассчитывает на своего бывшего преподавателя (Бен Стиллер), который когда-то дал мальчику окрыляющее напутствие, не считая, что это его к чему-либо обязывает, и тем более не предполагая, что спустя годы переросток станет ему о чем-то напоминать. Интрига осложняется тем, что у героя роман с ученицей-выпускницей (Анна Кендрик), а преподаватель, продолжающий из года в год ставить с новыми выпускниками один и тот же спектакль про волшебника, сам не прочь приударить за симпатичными девочками. Шварцман в своей роли на месте, а вот облезлого Стиллера (которого, вероятно, и надо благодарить за русскоязычное название по ассоциации с "Знакомством с родителями") проще представить в роли ученика-неудачника, чем преподавателя.
маски

"Нюрнбергский процесс" реж. Стэнли Крамер, 1961

Разве не смешно, с какой истинно интеллигентской осторожностью, аккуратностью, фигой в кармане Вадим Абдрашитов говорит об "актуальности" фильма Крамера сегодня, когда, дескать, в ток-шоу так бурно обсуждают фигуру Сталина, и сразу, чтоб не подумали, будто сравнивает Сталина с Гитлером, а русских с нацистами, переводит тему в плоскость более общую, расплывчатую, на ответственность отдельного человека, в том числе "маленького", а тем паче "большого", за преступления страны и режима, а оттуда уже рукой подать и до прекрасных актерских работ, и до качества сценария. Сценарий качественный, актеры с годами играют лучше и лучше - почти три часа фильм держит в напряжении, он действительно хорошо придуман и сделан, настоящий классический шедевр, к пожилой Марлен Дитрих и молодому Максимиллиану Шеллу вопросов нет, к Монтгомери Клифту в эпизодической роли жертвы насильственной стерилизации умственно отсталых тоже. Вопросы возникают по существу проблемы.

В фильме разыгран один из процессов 1948 года, когда нацистская верхушка уже осуждена, но продолжаются разбирательства по делам, как сказали бы сейчас, рейхс-чиновником "среднего звена", в частности, судей. На скамье подсудимых в фильме - четверо, в их числе бывший рейхс-министр юстиции Эрнст Янинг (Берт Ланкастер). Выписанный из американский глубинки, отставной пожилой судья штата Мэн должен вынести вердикт о виновности судей, следовавших общей для нацистской Германии политики и в этом смысле как бы непосредственно за свои действия ответственности не несущих. На чем и настаивает адвокат Рольф (никогда не видел в такой форме Шелла, мне казалось, он уже родился толстым и мордатым). Но защищаться, причем без адвокатов, вынуждены все немцы, начиная от еще одного судьи, вовремя ушедшего в отставку, и потому выступающего на процессе свидетелем обвинения, но еще успевшего принести нацистскую присягу в 1934-м, и вдовы казненного после войны генерала вермахта, в чьем доме поселили американского судью (вдову, всеми силами старающуюся убедить американца, что немцы - не убийцы, а носители великой культуры, направляющую старика-провинциала на концерт Бетховена и в музей Дюрера, играет Марлен Дитрих), заканчивая слугами в бывшем доме вдовы, теперь работающими на мериканского гостя и уборщицей в доме еврейского коммерсанта, состоявшей в партии и свидетельствовавшей в свое время против него, осужденного Янингом в 1935 году за "осквернение расы", хотя 16-летняя девушка, связь с которой старому еврею вменялась в вину, настаивала на дружеском характере их отношений, и сама отсидела два года за "ложные показания". В роли повзрослевшей девушки, снова выступающей на процессе - располневшая в сравнении с звездными своими ролями Джуди Гарланд (вообще в картине Крамер умело задействовал грандов кино именно той эпохи, когда разворачиваются события). Ее показания и настойчивость адвоката как раз и становятся основным катализатором, чтобы экс-министр от полного неприятия самого факта трибунала пришел к образцово-показательному раскаянию.

Котраргументы на обвинения у всех, от слуг и уборщиц до высших чиновников юстиции и военных одинаковые: мы ничего не знали, мы не думали, что этим все закончится. Причем они не лгут, о масштабах зла они не знали в самом деле, знали только о том мелком зле, в котором участвовали сами. Для Крамера это не смягчающее, но отягчающее обстоятельство. Судья при объявлении вердикта подчеркивает особо, что если б зло было результатом деяний кучки маньяков, то морального смысла в нем было бы не больше, чем в землетрясении. А на судью и обвинителя давят - процесс разворачивается на фоне уже новых политических событий. Русские вторгаются в Чехословакию (речь идет пока еще о т.н. "революции", когда оккупанты только еще насаждали свой людоедский режим, спустя двадцать лет, когда режим даст слабину), американцам надо опереться на европейцев, в том числе немцев, чтоб сдержать натиск людоедской орды, и дело германских судей желательно было бы не доводить до серьезного приговора.

Собственно, "Нюрнбергский процесс" - кино не столько о том, как ужасен нацизм, это понятно без всяких уточнений, но о том, что нельзя мириться со злом, нельзя делать ему поблажки и закрывать глаза на преступления, даже если целесообразность текущего момента требует пойти на компромисс. И тут у "прогрессивного" кинорежиссера стремительно прогрессирует косоглазие. Вряд ли он искренне считал, что нападение русских на цивилизованные народы - безобидная забава. Непосредственно в фильме, когда линия защиты стремительно меняется, адвокат вместо того, чтобы оправдывать конкретных подсудимых, требует осудить всех виновных, и перечисляет, среди "обычных подозреваемых" (церкви, буржуазии), также и Россию, подписавшую пакт с Рейхом - интересно, когда фильм показывали в СССР, эту реплику Максимиллиана Шелла оставили в прокатной версии? Вряд ли, учитывая, что Крамера потом позвали в жюри ММКФ, где ему пришлось, прямо как на Нюрнбергском процессе, бороться за "Восемь с половиной" Феллини против официального советского фаворита конкурса. Но, значит, не признавая никаких компромиссов с нацистским злом, к русскому злу выдающийся художник и мастер готов был проявить лояльность - ради общих, абстрактных воззрений, убеждений, представлений о социальной справедливости, которую русские в СССР якобы взлелеяли? Чем он сам тогда лучше героя Берта Ланкастера, убеленного сединами правоведа, соавтора Веймарской конституции, жреца справедливости, запятнавшего себя работой на нацистскую машину уничтожения в уверенности, что поступаясь в малом и сиюминутно, он действует во благо всего народа и во имя будущего? Режиссер ведь не пытается разобраться с темой по честному.

Как нацистский судья, приговоривший еврея еще до того, как тот вошел в зал заседания, американский судья в фильме еще прежде, чем покинуть родной штат Мэн, приговорил нацистского коллегу, а режиссер Стэнли Крамер так же, заведомо и без права на апелляцию (которое отменили именно нацисты, придя к власти), приговорил нацизм, и его кино - не честный разговор на больную тему, но изощренная подстава. И правда, которой взалкал старый судья и его подсудимый, бывший министр юстиции, обнаруживается не в вынесенном вердикте, не в пожизненном приговоре осужденным, но едва-едва пробивается через отдельные реплики неглавных и неприятных персонажей. Через особое мнение одного из трех судей, например, заявившего, что судить о событиях подобного рода можно лишь "в истинной исторической перспективе". Или даже в реплике одного из осужденных, успевшего при оглашении приговора выкрикнуть судье с места: "Сегодня приговорили меня, завтра большевики приговорят вас!" (используя при этом "большевиков" как эффемизм, поскольку русские к тому моменту и большевиков давно истребили подчистую).

Или, может, Крамер тоже "ничего не знал" о своих русских друзьях? Считал информацию о русской империалистической агрессии пропагандисткой выдумкой капиталистов? А если знал, то, может, считал, что американцы должны разбираться с американцами, ну и с побежденными немцами заодно, а русские - сами с собой? Тогда он ошибся очень круто. Крамер находит, и справедливо, виноватыми в преступлениях нацизма всех, кто так или иначе способствовал, да хотя бы терпимо относился к этому злу. Но как же все-таки быть с той же Чехословакией, на которую нацисты и русские нападали попеременно - осудить нацистов, но отнестись терпимо к тому, что русские несколько раз на протяжении одного столетия ту же самую страну растоптали? Для Крамера преступником человек становится, когда говорит себе: "плохая или хорошая - но это моя страна". И опровергая этот тезис, но будучи, несмотря на ни что, американцем, в первую очередь осуждает США, полагая свой долг не в том, чтоб поддерживать ошибочную, на его взгляд, политику собственного государства, но противодействовать ей. Именно это, видимо, считает Абдрашитов актуальным в связи с ток-шоу про Сталина. Но в чем актуальность? Я ни разу не слышал хотя бы о попытках суда ни внутри России, ни хотя бы где-то в цивилизованном мире, над русскими палачами, захватившими в результате поражения Гитлера пол-Европы, не говоря уже об их более или менее пассивных приспешниках, каковыми опять же, по верной логике фильма Крамера, в степени большей или меньшей являются все русские поголовно (что по-своему, впрочем, правильно и разумно: судят людей, а взбесившуюся скотину умертвляют по возможности гуманным способом) - наоборот, на фоне непрекращающихся поношений нацистских козлов отпущения, проклятых потомками (в том числе прямыми, кровными), чей прах давно перемешался с прахом их жертв, особенно мило смотрятся живые и гордые за себя старые зверюги, брякающие своими медальками, и вдвойне мелодично звучат славословия их адрес, переходящие всякие границы приличия и вкуса. Настоящие преступники провозглашают себя героями-освободителями и празднуют победу, а цивилизованный христианский мир рабски их поздравляет - ну не смешно ли тут об актуальности "Нюрнбергского процесса" говорить?
маски

"Твоя рука в моей руке", реж. Валери Донзелли; "Шутки в сторону" реж. Давид Шарон в "35 мм"

Киномеханик перепутал и сначала запустил вместо одного фильма другой, а понятно это стало спустя десять минут только, но ведь немудрено: хорошо если на полсотни французских фильмов найдется один неординарный, остальные все как с конвейера сошли. Партнеры по танцам и напарники-полицейские - вроде бы разного сорта тандемы, разные случаи из жизни и разные предполагают истории, а все одинаково, глупо, вульгарно и тенденциозно. Честно сказать, предполагал, что про танцульки все-таки почище выйдет - куда там. В "Шутках" хотя бы понятно, что происходит, куда дело движется и почему так, а "Твоя рука" - просто туши свет.

Стекольщик должен снять мерки для зеркал зала Петипа в Пале Гарнье, случайно целует преподавательницу школы танцев при Гранд Опера и этот поцелуй необъяснимым образом связывает их настолько, что они начинают все движения друг за другом повторять. А стекольщик собирался с сестрой участвовать в состязании танцоров-любителей в Монако, ну и они начинают, раз уж все равно деваться некуда, посещать уроки в балетной школе. Ход нелепый, неубедительный, но прежде всего - неработающий, его технически невозможно выдержать от начала до конца, на нем не получается построить сюжет. Поэтому основная линия так и не развивается, "приклеившиеся" герои в итоге влюбляются друг в друга и все, зато обрастает, как ракушками-паразитами, огромным количеством побочных, не линий даже, но довесков, никуда не ведущих: за преподавательницей ухаживает министр, потом его переводят в дирекцию Лувра, а новый ее увольняет из школы танцев, и она у него в кабинете раздевается догола; празднуют день рождения старой бабки, она потом умирает; умирает также подруга главной героини, от долгой, неизлечимой, но неназываемой болезни, и о ней сразу забывают, хотя компаньонкой она была столь близкой, что спала со "слипшимися" героями в одной кровати и брала у преподавательницы деньги на еду; у сестры стекольщикарождается очередной ребенок; увезенного в больницу соседа-партнера, которому сестра проткнула в танце ногу каблуком туфли, только и видали.

Правда, Валери Лемерсье и Жереми Элкайм в "Твоей руки" хоть на людей похожи. А "Шутки в сторону" - это снова бенефис Омара Си, Лоран Лафит у него на посылках. Беспардонный черный коп Усман из парижского пригорода, которого свои же чурки в детстве дразнили "Отстоем" и заставляли бегать по району без штанов, находит обоссанный труп женщины, а та оказывается женой глава союза предпринимателей. Но у скоропостижно овдовевшего магната есть повод для более серьезного расстройства - всеобщая забастовка и необходимость договариваться с профсоюзами. Дело об убийстве ведет амбициозный белый парень Франсуа, считающий себя без пяти минут комиссаром полиции, но вынужденный сотрудничать с черным напарником, теряет не столько даже надежду на новый пост, сколько желание его занять - такая бездна падения богатых белых французов открывается ему благодаря новому другу. Убитая тетка, оказывается, регулярно играла в подпольном цыганском казино, хотя собственных денег не имела. Но убили ее, понятно, не цыгане - цыгане ведь тоже добрые и честные, почти как негры. Убил ее, впрочем, и не муж-богач, на которого следовало бы подумать сразу, а его помощник и ее любовник, но тоже богатый и белый, да все они одинаковые - вместе держали тайную кассу для подкупа профсоюзных боссов, чтоб сподручнее было обирать трудовой люд, а игроманка оттуда воровала. Криминальная интрига тут не главное, к тому же виноватого не пришлось судить, его насмерть задавил везущий забастовщиков автобус с надписью "смерть союзу предпринимателей". Ясное дело, куда важнее - социальное перевоспитание.

Как в одном случае провинциальный стекольщик открывает глаза на жизнь преподавательнице музыкальной академии, так в другом негр из парижского пригорода (что делает негр в парижском пригороде, видимо, лучше не спрашивать, тем более, что белых там все равно нет, в лучшем случае сербы, как еще одна сотрудница полицейского участка Ясмина, а в остальном сплошь африканцы и арабы) заставляет чистенького белого распутника по новому взглянуть на жизнь. Усман ведь учит его не только профессии (не ждать ордера, не лебезить перед подозреваемыми, а врываться, орать и красть, то есть чтоб полицейский себя вел, как бандиты ведут - ну это любым дикарям понятно), но и морали, поскольку Франсуа - порочный, помешанный на сексе белый ублюдок, а Усман - образцовый черный семьянин, от которого, правда, ушла жена почему-то (почему от такого хорошего и ушла - понять невозможно), но он один воспитывает сына, умного и доброго, как все негритята. В общем, белому есть с кого брать пример, чтоб не приходилось краснеть за свое дурное происхождение.