April 22nd, 2013

маски

"Больвизер", 1977; "Я хочу только, чтобы вы меня любили", 1976, реж. Райнер Вернер Фассбиндер

Все три фильма ретроспективы Фассбиндера не принадлежат к числу хрестоматийных, но "Отчаяние" я даже видел в кинотеатре, хотя и в отвратительном качестве - его показывали, когда при подготовке к московской премьере "Берега утопии" повсеместно устраивались разные мероприятия в честь Тома Стоппарда, и в их числе прокрутили между делом несколько фильмов по его сценариям, "Отчаяние" в том числе. А про остальные даже слышал только краем уха. Они, может, и в самом деле не очень громкие, там нет никаких откровений, но при этом, чисто фассбиндеровские в каждом кадре, с этими характерными и бесконечными отражениями в зеркалах и съемками сквозь оконное стекло.

Сюжет "Больвизера" (по роману Оскара Графа) тоже типичный: муж, железнодорожный чиновник и начальник небольшого вокзала - ничтожество, жена - яркая женщина и крутит им как хочет. Одного мужчины ей мало, и она заводит роман сначала с мясником, а потом с парикмахером. По городу начинают ходить сплетни, и тогда женщина с любовником, который связан также с мужем-рогоносцем финансово-кредитными обязательствами, придумывают подать на "клеветников" в суд, а обманутый муж выступает в качестве свидетеля. За лжесвидетельство его вскоре сажают на четыре года в тюрьму, жена разводится с ним заочно - и все это, разумеется, на акварельно выписанном фоне нацистской Германии, со свастиками на рукавах и емкими рассуждениями в том духе, что герр Больвизер - дважды преступник, поскольку он чиновник, и постольку подрывает устои рейха своим сомнительным поведением. В отличие от Дирка Богарда, который при телепоказе "Отчаяния" ужасно меня раздражал в роли Германа, заглавный герой "Больвизера" вызывает скорее жалость. При том что он жертва не такая уж невинная. Ситуация супружеской неверности его не только терзает, но и заводит, в буквальном смысле возбуждает сексуально, он еще сильнее хочет жену-шлюху, чем она и пользуется. Женский образ, разумеется, "списан" с кинематографа 1930-х годов, это и эффектно, и слишком предсказуемо.

Петер, главный герой "Я хочу только, чтобы вы меня любили" - неплохой человек, но закомплексованный, тушующийся перед властным и успешным отцом. Выстроив родителям дом, Петер вместе с невестой Эрикой подается в Мюнхен, где находит работу опять же на стройке. Квартира, обстановка и просто текущая жизнь требуют средств, а Эрика еще и беременна - молодожены залезают в долги, на выплату кредитов уходят все доходы, в том числе от сверхурочных, а подработка случается не всегда. При этом Эрика не работает и Петер не хочет, чтоб она работала, настаивает, чтобы сидела с ребенком, сам постоянно дарит ей цветы, а то и драгоценности. Задолженности по кредитам постоянно накапливаются, и почему-то Петеру кажется, что как-нибудь все рассосется. В фильме нелинейная хронология, действие постоянно возвращается к сцене убийства и к интервью с Петером уже после него. А убивает он хозяина кафе в доме бабушки своей жены - бессмысленный акт отчаяния. Виноват, понятно, капитализм, во всем только один капитализм и виноват, начиная с того, что родители любили Петера только две недели, пока он строил им дом.

"Каменщик, каменщик в фартуке белом, что ты там строишь, кому - писал В.Я.Брюсов, который в жизни близко не видел каменщков даже после того, как вступил в ВКПб (какой еще белый фартук у каменщика?!) Фассбиндеру тоже было некогда, он своим делом занимался, снимал за год несколько фильмов, но за трудовой народ болел, видел, как тяжело живут рабочие: едва успели переехать в большой город - сразу у них двухкомнатная квартира, и с мебелью, жена может позволить себе дома с ребенком оставаться, а на выплату кредитов не хватает, потому что Петер не может лишить себя удовольствия пить шампанское и осыпать супругу подарками. Хотя у Фассбиндера есть произведения и более вульгарные, типа "Страх съедает душу", где уж совсем все примитивно и на потребу, а в "Я хочу только, чтоб вы меня любили", по крайней мере, при всем схематизме сюжета и общего замысла присутствует интересный характер героя (все остальные персонажи опять-таки схематичны). Петер мог бы попросить денег у отца, и тот наверняка бы дал, но отцу позвонить так и не решился - проще убить почти случайного знакомого, который к тому же любезно угостил его выпивкой. Такой расклад: не только видимость благополучия, но и лицемерие системы отношений, в том числе семейных - надо, конечно, разоблачить, и Фассбиндер в числе прочих разоблачает, бичует язвы. Это ведь
при социализме труд - добровольный радостно-жертвенный подвиг, а при капитализме - неприятная обязанность, но почему-то
так думается лишь при капитализме, а при социализме изнутри все иначе выглядит, чего Фассбендер, на свое счастье, не знал.
маски

"По прочтении псалма" С.Танеева в БЗК, РНО, Камерный хор В.Минина, дир. Михаил Плетнев

Были сомнения по поводу концерта - программа несколько куцая, в одном отделении. Но еще до того, как вышел оркестр с Плетневым, скепсис развеялся. Жалко только, что хор Минина спел всего четыре из двенадцати частей цикла Танеева на стихи Полонского - "Вечер", "Развалины башни, жилище орла", "Посмотри, какая мгла", "Стихает, ночь темна" - получилось хорошо, но маловато, хотя каждый хоровой номер в отдельности прозвучал отлично. Меня Танеев с каждым разом вообще увлекает все сильнее. Совершенно удивительный композитор, который и по сей день не считается перворазрядным, его нельзя назвать "незаслуженно забытым", поскольку он не забыт, но пребывает в тени более растиражированных современников, исполняется редко, при том что фамилия всегда была на слуху. Впрочем, только в течение недели я слышал Танеева дважды - Яна Иванилова в квартире Н.Голованова пела его "стихотворения для голоса", а в БЗК хор Минина и оркестр Плетнева исполнили грандиозную кантату "По прочтении псалма", которая окончательно меня убедила, что в отличие от многих более востребованных авторов Танеев - композитор выдающийся. При вполне традиционном, казалось бы, музыкальном языке 19-го века, которым написана и кантата 1913 года (одновременно с "Весной священной" Стравинского, а как будто в разных тысячелетиях и даже мирах!), по духу Танеев, как мне кажется, близок не к Чайковскому или пережившему его на много десятилетий Рахманинову, но к символизму, даже к модернизму, к Скрябину, например. У того же Рахманинова, в том числе в хоровых сочинениях религиозной тематики, нет и намека на метафизику, хотя бы языческую, не говоря о христианской (неудивительно, что литургические опусы Рахманинова для православных не прокатили), а у Танеева - есть! И в исполнении Плетнева (а он не впервые обращается к Танееву) проявляется в полной мере. Но тут еще несказанно повезло с солистами - редко бывает, когда и именитые, заграничные певцы настолько радуют, а "По прочтении псалма" полностью местными усилиями удалось исполнить настолько хорошо, насколько возможно, насколько это вообще в силах человеческих. Разве что тенор Олег Полпудин пел не всегда ровно - нормально, но обычно, без взлетов. Зато бас Петр Мигунов, сопрано Вероника Джиоева (несмотря не беременность при позднем сроке) и особенно Агунда Кулаева из "Новой оперы" оказались на высоте необыкновенной. Кулаева просто потрясла, такого меццо я в живом концерте не слышал, наверное, никогда, а у нее еще и партия шире прочих, только для меццо в кантате выписана отдельная развернутая ария, при поддержке также солирующей скрипки в оркестре, так что внутри кантаты сложился еще и дуэт у Агунды Кулаевой с Алексеем Бруни. Единственное - пафосно-графоманский текст славянофильского идеолога Алексея Хомякова, конечно, прям-таки смехотворный, но в хоре Минина слов все равно не разобрать, а когда поют такие солисты, на слова обращать внимания некогда.
маски

"Это Париж!", Верушка, Стив Макарри, Август Зандер, Мартин Парр и др. в Мультимедиа арт музее

Так давно не заходил на Остоженку, что все выставки для меня оказались новыми, хотя некоторые уже и закрываются, а другие только что открылись. Но по-настоящему интересная только одна, правда, самая крупная - "Это Париж! Модернизм в фотографии. 1920-1950" Она и выстроена неплохо, по стилистическим разделам, и многие отдельные вещи заслуживают внимания. Наиболее яркое - конечно, фото-сюрреализм, хотя всего понемножку, и Доры Маар, и Ман Рэя, и даже Бунюэль с порезанным глазом из "Андалузского пса". "Монстр на пляже" Доры Маар - картинка с абстрактно-сюрреалистической скульптурой у морского побережья, эротический полуабстрактный коллаж Пьера Буше "Падающие тела". Но есть и вполне обычные, реалистические зарисовки, потртеры. Фото с изображением Эйзенштейна, Колетт и т.д., а также безымянных, но с прекрасными телами полуобнаженных спортсменов разного цвета кожи. Иногда непонятно, чего в картинке больше - документальной достоверности или фантасмагории: Лор Альбер Гийо, "Лувр во время войны" (1939) - нагромождение пустых рам оставляет впечатление жуткое, трагическое, но не только как историческое свидетельство, а даже в большей степени как метафора. Или "Ливорно" Анри Картье-Брессона - фигура с головой, закутанной в занавеску, и с газетой в руках: то ли невинная шутка, то ли мрачная аллегория. "Стекольщик" Брассая - человек с куском оконного стекла за спиной, благодаря которому создается поразительный оптический эффект и сказочное буквально просвечивает сквозь бытовое. Рауль Юбак, "Лицо с другой стороны" - жуткое и притягательное одновременно. В продолжение на другом этаже - эксперименты фотохудожников с фактурой и светом, интерес к природе и технике. Отдельный подраздел - фото в рекламе и дизайне, но и там есть место для творчества: цикл Роже Шалля, например, рекламирующий нежной белье, где модели в цепях и и с хлыстами, так что и кружевные трусики в подобном контексте приобретают (точнее, обретают, иначе-то какой может быть смысл в кружевных трусиках?) совершенно иной смысл. А "Морская звезда" Ман Рэя - вообще практически живопись уже, только на фотобумаге. Вот такую фотографию действительно невозможно воспринимать иначе как произведение искусства. И в этом смысле с прочими выставками, работающими параллельно, дело обстоит сложнее.

Ну Август Зандер еще ладно - немецкий мастер-классик, его персоналка занимательна хотя бы с точки зрения исторической: типажи разных социальных слоев, от священников и юристов до артистов и цыган, спортсмены, военные, а также шахтеры, торговцы, много коммунистов и два известных композитора - Рихард Штраус и Пауль Хиндемит, причем последние сняты в один год, в 1925-м, и Штраус уже пожилой господин, а Хиндемит сравнительно молод. Дети на фотографиях Зандера выглядят как персонажи "Белой ленты" Ханеке - но это уже, наверное, к чести Ханеке и его точному взгляду в прошлое. Большая серия архитектурных пейзажей, связанных прежде всего со старым Кельном - а виды городов всегда занятно рассматривать, особенно если там бывал, а я в Кельне бывал (правда, двадцать лет уже прошло...). А Сейду Кейта - это практически то же самое, что Август Зандер, только про Мали, но Мали - это даже не Сомали, где пираты и изучаемые А.К.Жолковским диалекты, до малийских обитателей мне как-то совсем дела мало. Но даже и Кейта - еще какое-то расширение горизонтов. А Мартин Парр и его "Luxury"- это уж вовсе нечто неприличное. Не в смысле изображения, а в смысле подхода. Парр как бы "высмеивает" богатых, их "причуды", но делает это, конечно, изнутри - то есть, как говорили советские писатели о своем коллеге Пастернаке, "гадит там, где ел". Используемая во всех рекламных анонсах выставки фотка с московской недели моды, где парень с кошкой на плече - она, положим, действительно не без прикола, но все остальные зарисовки, из Санкт-Морица и прочих мест того же сорта - такие вымученные, однообразные и рассчитаны лишь на то, чтоб благополучные праздношатающиеся посетители разглядывали изображения еще более благополучных моделей и, подавляя зависть, проклинали общество потребления. А вот мы когда шли на выставку по Остоженке, встретили Щукина в разбитых очках и помятом пиджаке, так он сказал, что ему такое искусство неинтересно, он предпочел на конференцию компьютерщиков сходить (там, по крайней мере, кормили). Единственное, в чем следует отдать Парру должное - он хотя бы не одних только богатых белых мужчин, виновных во всех бедах человечества, выставляет напоказ, но и жирных индусов, и мордатых арабских шейхов с их бабцами. "Календарь Pirelli 2013. Стив МакКарри" - еще отвратительнее, чем Мартин Парр, та же идея вывернута наизнанку (вместо омерзения от чужого и настоящего богатства - любование чужой постановочной бедностью) и, соответственно, без сатирического взгляда, и потому совсем скучно. Посреди бразильскиз трущоб позируют гладкорожие модели (Соня Брага и т.п.), из последних сил изображают трудную, но веселую жизнь в Рио, но так, чтоб глаз радовался от чужих наигранных проблем - глупость и гадость.

Самая "громкая" и распиаренная из текущих экспозиций музея - Верушка.Автопортреты. И она отчасти занятная, но только местами и небезусловно. Верушка (Вера Лендорф) - это лучше, чем Сидни Шерман, чьими работами забиты европейские музеи (солидные!), хотя бы менее претенциозно. Старая тетенька-модель наряжается в разные образы - а нынче кто не наряжается? Образы однотипные, либо на основе голого черепа, либо с коронами из перьев, а остальное уже детали. Неплохая серия "Сны манекена, смешная постановка - "И мы все курим органические бананы" (с горой плюшевых обезьянок, у которых в лапах бананы полуочищенные). Фото в образе Гарбо, Монро или чернокожего президента США - по-моему, предсказуемы и сделаны на потребу. В виде зебры на снегу или гигантской карликовой собачки (гигантской по размерам, карликовой по породе) - радость для детсадовцев. Фотовыставку дополняют инсталляции из платьев - это для любителей платьев.

Имена Александра Родченко и Лили Брик звучат гордо, но крошечная, вынесенная прямо гардеробу выставка "Несостоявшееся путешествие" - такое же недоразумение, как и события, послужившие поводом для фотосерии (может, это замысел кураторов?). Маяковский купил Лиле за границей машину "рено", или, как они, борцы за счастье трудового народа, ласково выражались, "реношку". И пока народ из-под палки выполнял пятилетку за четыре года, Брик с Родченко поехала в Ленинград. То ли 20 км проехала, то ли до Твери добралась - неизвестно, но вернулась быстро, а главное же, что фотосессия состоялась и сохранилась: с колесом, на обочине и все в таком роде, очень живописно. Маяковский вскоре застрелился, а Лиличка продолжала демонстрировать прогрессивному человечеству цивилизованного мира, как хорошо в стране советской жить, и еще много, наверное, на импортных машинах потом поездила.

Еще одна вариация на тему "художник и муза" продолжается в боковых залах первого этажа и уводит в подвал - "Пьер Жаме и Дина Верни". Жаме еще и в экспозиции "Это Париж!" присутствует, а на персональной выставке картинки не только с Верни, но и с другими "моделями". Люди они все были, конечно, передовые, ратовали за "Народный фронт", поэтому многие снимки посвящены участникам "молодежных коммун" второй половины 1930х, но они перемежаются с изображениями голых тетенек и последние сильно оттягивают на себя внимание, хотя на вид и не предлагают строить новый мир, и вообще не открывают ничего по меркам последних трех тысячелетий человеческой культуры нового. Голые тетеньки, впрочем, лучше политических активистов при любом раскладе (даже если они тоже активистки, без трусов это неважно), но на выставке Жаме меня больше привлекли послевоенные городские пейзажи. Вот если выстроить все эти разделы драматургически концептуально и показать, куда приводят мечты мололодых и красивых - тогда получилось бы увлекательный экскурс.
маски

"Дом мечты" реж. Джим Шеридан, 2011

Тот ли самый Шеридан, крупнейший ирландский кинорежиссер? Что с ним сделали в Голливуде - пытали?! Дэниел Крейг - опухший, облезлый, с длинной челкой. Его герой с семьей переезжает в красивый дом, а дом, как водится, с сюрпризом - несколько лет назад хозяин убил жену и двух дочек. С тех пор постройка пустовала, только "гатишные" подростки собирались в подвале, привлеченные дурной славой места. Скоро выясняется, что персонаж Крейга и есть тот самый хозяин. Убил жену и детей пять лет назад, сидел в психушке, придумал себе новое имя. Его отпустили за недостатком улик и теперь он общается с убитыми и пытается понять, что случилось.

Очевидно, что раз в главной роли Дэниел Крейг, то убийца скорее всего кто-то другой. Но мистическая подоплека и разговоры с мертвецами - это еще вполне по-ирландски. А вот детективная интрига, которая прорастает через мистический триллер, попросту дурацкая и не стоит выеденного яйца. Оказывается, много лет назад соседку (а ее играет, кстати, Наоми Уоттс) задумал убить муж и нанял подельника, но тот перепутал адреса и заглянул в дом, расположенный рядом, а там уже всех походя и порешил. Убийство свалили на недобитого отца семейства, но неотмщенные души не находят себе покоя.

Сюжет будто для братьев Коэнов, у которых всегда все идет не так, как задумали герои, и вместо разумных замыслов действие развивается по логике абсурда. Но у Коэнов это весело, а у Шеридана, увы, все всерьез: пять лет спустя соседкин муж с сообщником вернулись, получив новый повод довести старое дело до конца. Герой, еще с прошлого раза не приконченный, снова спасается и спасает соседку, убивая ее мужа, и заодно прощается с давно уже мертвыми женой и дочками в горящем доме - жутко безвкусная глупость. И потом еще видит в витрине свою книгу "Дом мечты", он же ведь писатель - то ли это была просто беллетристика, и все события вымышлены, то ли книга автобиографическая и написана по горячим, в буквальном смысле, следам, непонятно и уже неважно.
маски

"Дураки" Н.Саймона в театре Сатиры, реж. Александр Ширвиндт

Недавно в музее-мастерской Боровского на презентации книги Варпаховского его сын говорил, что когда едет по Тверской и видит надпись "Театр им. К.Станиславского. Дураки", то думает - это они о себе, что ли? Но по обыкновению едва на афише московского театра появляется какое-нибудь название, как в театре за углом ставят ту же пьесу. Однако мне и в голову не пришло бы, что в Сатире, как и в Станиславского, "Дураков" адаптируют как будто под российские реалии. На самом деле, конечно, никаких "реалий" ни в пьесе изначально нет, ни тем более в спектакле, просто персонажи носят русифицированные - очень условно - имена. Учитель Леонид приезжает в глухомать по приглашению местного врача, чтоб давать уроки его дочери Софье - и попадает в мир, населенный поголовно дураками. Точнее было бы назвать героев пьесы, каковыми они выглядят в спектакле, идиотами, потому что дурак - это неумный человек, а эти скорее нездоровы психически, у них расстройство не только логики, но также памяти и речи. Впрочем, спектакль "Гимн идиотизму" в Сатире недавно уже был, по мотивам "Швейка" Гашека, так что преемственность налицо. Швейка, кстати, играл Эдуард Радзюкевич, а фамилия одного из главных действующих лиц "Дураков" - Казюкевич, его играет Игорь Угольников, и ему же принадлежит сценическая редакция пьесы. Дураками жители городка стали двести лет назад в результате княжеского проклятия, ставшего местью за отвергнутую любовь аристократического отпрыска. И чтоб проклятье снять, Софья должна выйти за Казюкевича замуж. Ну это, должно быть, неважно, потому что не в сюжете дело. Спектакль музыкальный, в яме сидит оркестр, что-то играют, артисты подпевают и делают "вот так" ручками - ручками смешно, остальное не особенно. Учитель Леонид пытается объяснить дуракам на пальцах, что один палец и один палец будет два пальца, а они не понимают, и он тоже скоро перестанет понимать, поскольку проклятье на него распространится тоже, если он жениться не успеет. Неожиданно "изячное" офомрление Шилькрота - ажурные башенки, увенчанные подобием флюгеров, и конструкция их винтовой лестницы с балконом - жутковато смотрится в сочетании с костюмами, словно позаимствованными из обихода бригад, обслуживающих детсадовцев под новый год: нарочито аляповатые шляпки, платья - ну дураки, что с них взять. Среди дураков имеется и еврей, по-дурацки окарикатуренный. Огорчаться по этому поводу невозможно - версию театра им. Станиславского я не видел, но учитывая, что там дураков играют Коренев, жена Коренева, дочка Коренева и любовник дочки Коренева, вряд ли их результат намного лучше.
маски

выдавливать из себя пахлаву

Телеверсия "Золотой маски" уложилась в час сорок вместо отведенного двухчасового хронометража - учитывая, что мы коптились в зале больше трех, смонтировали лихо. При этом не сказать, чтоб вырезали что-то принципиальное, существенное, мало-мальски занятное, да и такого ничего, если честно, и не случилось, что вырезать, не считая, правда аплодисментов во время объявления номинантов - хлопать всем одинаково можно заставить двухсотрублевую массовку в ток-шоу, а тут сознательные люди в ожидании банкета сидят и аплодирут в соответствии с личными пристрастиями, вот по громкости оваций номинантам и можно было легко судить о предпочтениях собравшихся - причем, положа руку на сердце, они были куда более адекватными, чем итоговые решения обоих жюри, особенно драматического. В остальном телевизионщики где-то подчистили, убрали бренды, чтоб не вышло бесплатной рекламы (Роберт Стуруа невинно упомянул журнал, не входивший в число инфоспонсоров премии - название журнала, естественно, не прозвучало в эфире, не буду и я его указывать, мне ведь тоже не заплатили), подсократили слишком уж длинные монологи, не коверкая сути (Юлия Борисова выступала проникновенно, но от Вахтанговского театра и так получился солидный блок благодарственных речей, не в пример значимости "спецприза" в сравнении с "настоящими" премиями, и настолько ярких, особенно Г.Л.Коновалова, что некоторые купюры Борисовой пошли только на пользу). Пожалуй, реплика Тителя о том, что "Сон в летнюю ночь" Стасика получил премию вопреки "инсинуациям", выпала не из соображений экономии эфирного времени, но мысль дублировала уже высказанную Уриным насчет чиновников, не одобривших постановки. И забавно звучала реплика Дорониной про Тараторкина: "Он так хорошо начинал у нас в Ленинграде, а теперь раздает такие замечательные "маски"..." - в телеверсию она не попала. По-настоящему жалко, что по ТВ не показали лишь один момент - когда вручавший приз критики Николай Усков (почему-то он - какое отношение имеет к критике?) оговорился и, желая сказать "критикам трудно выдавить из себя похвалу", произнес сначала "критикам трудно выдавить из себя пахлаву", но едва попав в "запендю", сразу исправился, и в монтаж пошла "правильная" версия, хотя с выдавленной из критики "пахлавой" Усков точно остался бы в истории человеческой культуры, а так еще неизвестно. Другие забавные оговорки вроде того, что Андрей Могучий, представляя номинацию "эксперимент", назвал экспериментаторов "летчиками-истребителями", а потом переправил на "испытателей", то она, во-первых, в телеверсию вошла, а во-вторых, как мне показалась, была оратором подготовлена заранее. Хорошо сказал Марат Гацалов про директора новосибирского театра, которая ему "активно не мешала работать" - это тоже из "ящика" прозвучало. Что касается непосредственно "пахлавы", то я еще на церемонии пришел к выводу: при абсолютной условности любых премий в любой области искусства, нынешнюю разблюдовку "Золотой маски" можно практически всю объяснить если не творческими, не собственно художественными, то дипломатическими соображениями, за исключением двойной награды "Антителам", произведению посредственному (даже не плохому, не отвратительному - на откровенно гадкое иной раз еще можно клюнуть, но тут совсем не на что), ординарному во всех отношениях, включая и его гипотетическую социальную значимость, на которую авторы упирают особо. И тем не менее "Антитела" каким-то совершенно непостижимым образом оказались (это если выбирать между "Лиром", "Августом" и т.д.) "лучшим спектаклем малой формы", да еще и критики ему из себя по капле выдавили. А главным персонажем и вечера, телевизионной версии церемонии для меня стал Кирилл Игоревич Крок, директор Вахтанговского театра - в зале я сидел перед ним и чуть левее, так что время от времени оглядывался, а камера брала его чаще других, и наблюдая за ним даже децибеллы оваций необязательно подсчитывать, так у него на лице, живом среди масок разной пробы, точно и внятно отражалось все то, что я и сам испытывал.
маски

братья и сестры

После открытия "Гоголь-центра", точнее, выложив в длинную февральскую ночь свои кое-как сформулированные впечатления от увиденного там -

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2479728.html

- получил еще до рассвета письмо от Аннушки Шалашовой - около полугода перед тем она при всякой встречи делала вид, что меня не знает, а тут и имя вспомнила, и адрес разыскала. Послание краткое и емкое, стоит процитировать его дословно и полностью: "На пороге нашего театра видеть вас не хотим. Выведу лично". Звучит особенно трогательно, если помнить, как Серебренников в интервью рассказывал про угрозы в свой адрес и даже предоставлял фотографии грозных смс с дисплея мобильника - интересно, в курсе ли Кирилл Семенович, что его официальная помощница сама рассылает письма угрожающего содержания, причем даже не от себя лично, но как бы от его имени и от имени руководимого им заведения? За прошедший период не предоставилось случая спросить, да и пока шла "Золотая маска" внахлест с "Весной священной" в Большом, не было возможности откликнуться на столь любезное Аннушкино приглашение и посетить "Гоголь-центр" снова, а между тем как с конвейера начали там сходить анонсированные премьеры. Рецензий не очень много, зато сплошь положительные, да и как иначе, если не пускать никого, кто мог бы отозоваться об увиденным с недостаточно высокой степенью восторженности? Даже любопытно стало, что за шедевры выпекаются в промышленном количестве посреди зоны Курской аномалии. Но чтоб нам с Аннушкой друг за друга было спокойнее, не стал никого тревожить понапрасну, а просто взял и купил билет в кассе, самый дешевый, за 1000 рублей, в 11-й ряд амфитеатра. Это еще, кстати, к вопросу и о ценовой политике "Гоголь-центра" тоже - Кирилл Серебренников раньше много выступал по поводу того, что студенту или другому малообеспеченному человеку, дескать, трудно попасть в МХТ на его великие спектакли, очень уж дорого, на некоторые до 7000 доходит. Что, в общем, справедливо замечено, хотя самые дешевые билеты в МХТ стоят намного меньше, чем в "Гоголь-центр", и при том что за эти деньги там зритель видит Константина Хабенского, а не Никиту Кукушкина - ну да я между прочим сказал, не про МХТ речь. Врать не буду - я не сам платил, у меня таких деньжищ нету, а если б и завалялись, я б им точно нашел для них более рациональное употребрение, чем покупать билеты в "Гоголь-центр". Однако среди моих знакомых есть человек, убежденный, что мне увидеть русифицированную театральную версию "Рокко и его братьев" Висконти было крайне необходимо - он и меня убедил, подкрепив дополнительным аргументом в размере означенной суммы. Кстати, кассовый чек при покупке в театре выдать отказались, несмотря на все требования - видимо, теперь в государственном бюджетном учреждении культуры города Москвы "Московский драматический театр им. Н.В.Гоголя", как официально именуется "Гоголь-центр", билеты не продают, но обменивают на добровольные пожертвования в заранее оговоренных размерах.

В общем, на пороге "Гоголь-центра" я появился с чистой совестью и билетом в кармане. Но едва я скромно устроился на скамеечку в углу рядом с книжным магазином, как на меня спикировала черной вороной Аннушка. "Слава, вы не записаны!" Ну да, говорю, я билет в кассе купил. "Отлично!" - только и сказала, махнула черным крылом, пробежала снова мимо. Спустя несколько минут появляется девица с фотоаппаратом, как бы случайно меня снимает и проходит - ладно, думаю, может для хроники "Гоголь-центра" всех фотографируют, но дальше гляжу - уж больно странно, ни Павла Табакова не снимают, ни Дмитрия Волкострелова, на худой конец - а меня-то зачем? Может, и незачем, а может, и есть зачем. Конечно, и то, что я приперся больше чем за час до начала спектакля, что маячил перед глазами, и что стоял в толпе студентов-бесплатников вместо того, чтоб по законному билету сразу пройти в зал, какая-то доля сознателей провокации с моей стороны присутствовала, каюсь - но следовало же довести затеянный эксперимент до конца. И не напрасно, как оказалось. Близится третий звонок, по билетам все прошли, сейчас начнут пускать входников - а ко мне приближается еще одна незнакомая мне девица: "Можно увидеть ваше приглашение? На чью фамилию? Кто заказывал?" И ведь кругом - толпа, а вопросы - лишь ко мне возникли, значит, это ж-ж непроста, и девушка, представившаяся "администратором по работе со зрителем", видит меня впервые - значит, не по собственной инициативе нападает, натравили, стало быть, а кто - ну понятно, кто: мать-начальница, сестра-хозяйка.

Самое забавное, что Аннушку при всех ее закидонах я не могу возненавидеть - не получается, сколько ни пробовал. В отличие, кстати, от многих ее коллег (есть одна такая, например, которую коллеги из других московских театров за глаза называют "завлит с лицом убийцы") - к огромному числу профессионалов, не сделавших мне ничего плохого, я не могу преодолеть своей ни на чем объективно не основанной антипатии, зато Аннушке на свой лад сочувствую и, сдается мне, хорошо ее понимаю. Я же ведь и сам точно такой же, как она, ущербный: мелочно-злопамятный параноик, с переменчивым настроением и непредсказуемыми реакциями, смертельно упертый в свои комплексы и предубеждения. Тем более, что сравнительно недавно Аннушка ко мне вроде терпимо относилась, без особого расположения, но нормально, ровно. А потом ее в какой-то момент переклинило, и я не могу понять, в связи с чем, каков повод, или, как говорили мои знакомые, которым я давал читать нашу с ней переписку (я на последнее письмо ее ведь ответил - более развернуто и спокойно, чем она написала), "откуда такое ожесточение?" Неужели госпожа Шалашова в глубине души до такой степени убеждена, что вся продукция "Гоголь-центра" - полное говно, что находит возможным допускать к ней только проверенных, ответственных товарищей, умеющих и про говно написать по-доброму? Вероятно, опасение такое не лишено оснований, но я, ей-богу, всегда готов увидеть шедевр или хотя бы приличное, на что-то похожее зрелище, и первым прийти в восхищение, только покажите - не показывают же.

Боюсь, однако, как бы моя мания преследования не переросла в манию величия - но куда деваться? Я привык себя считать персоной незначительной, маргинальной, и мне в этом статусе вполне комфортно, но когда начинают донимать, доставать, докапываться, то помимо вопроса "что же сделал я за пакость?", возникают и другие. Например, в своем ли уме человек, который, будучи при какой-никакой должности, позволяет себе нечто несуразное, неадекватное, да и, в конце концов, непрофессиональное. Вот и выходит по факту, что в "Гоголь-центре" так называемая "работа со зрителем" состоит в том, чтоб лохам впаривать фуфло втридорога, приближенных особ привечать, чтоб продолжали наводить на лохов морок, а всех прочих - держать и не пущать. Ну что же, по-своему разумная политика - вот только с благодушными программными заявлениями худрука едва ли соотносится.

К моему искреннему сожалению, собственно спектакль не дает повода для столь же ярких переживаний, как организационный процесс вокруг него и деятельности "Гоголь-центра" в целом. Плоская дурненковская инсценировка механически переименовывает персонажей "Рокко и его братьев" в Казана, Тюху, Обмылка и Хоббита, а события фильма переносит в Россию, лишенную при этом каких-либо конкретных примет реального времени, реального пространства и реальной жизни в них - туповатые приколы про Ходорковского не спасают. Действие разыгрывается в основном внутри частично обнесенного металлической сеткой ринга-восьмигранника, иногда за периметром, значительная часть хронометража уходит под пение караоке. Режиссерски "Братья" - опус еще более беспомощный, чем драматургически; в кино Мизгиреву не удается (до сих пор не удавалось - ни в "Кремне", ни в "Бубне", ни в "Конвое") выстроить картину как завершенное целое, но по крайней мере он умеет набросать отдельные штрихи, способные затронуть, хотя бы задеть зрителя, а театральное его сочинение - вещь полулюбительская-полуученическая. Фальшь артистов нестерпима, прежде всего в эпизодах, предполагающих выплеск энергии, в сценах, имитирующих бои без правил, или в драматичных объяснениях братьев - вместо драматизма здесь только кривляние. Риналь Мухаметов еще ничего - тоже не Ален Делон, но хоть на что-то да похож. И Виктория Исакова в роли Нади неплоха. Остальные и остальное - невыносимая натуга. Когда говорят без микрофона - не слышно, в микрофон - непонятно, речью-то владеть студентов не научили. Я старался несмотря ни на что сохранять остатки объективности и не впадать в пристрастность - никто не обязан меня любить, тем более великие режиссеры, артисты, художники, а их помощники и подавно, но это не должно мешать им творить искусство. Ну вот не сумел разглядеть ни величия, ни мало-мальской значительности в "Братьях", как ни старался - пустейшая поделка, не более того. Зато какой ажиотаж искусственно создан вокруг "Гоголь-центра". Немудрено, учитывая, что всякого пишущего человека, подозреваемого в нелояльности, грозят не пускать на порог.

Сколь несостоятельным не показал бы себя проект "Гоголь-центр", я остаюсь при убеждении, что это в любом случае лучше того, что было в Театре им. Гоголя под руководством Сергея Яшина. Другое дело, что Яшин не претендовал на многое, сидел себе тихо, а "Гоголь-центр" претендует и шумит, братцы, шумит, авансов ему (не только финансовых, меня это не касается, мой вклад - тысяча рублей, и та чужая) роздано без счета, а культурная "платежеспособность" заведения чем дальше, тем больше вызывает вопросов уже и у изначально благожелательной общественности. Да и я ведь не враг Серебренникову - врагом ему меня делает "безумная Анна" в силу одной только ей ведомых соображений (и не меня одного, между прочим). Просто не рад я, видя на клетке надпись "буйвол", а внутри - слона, обманываться сам и дураков из окружающих делать - пускай я заблуждаюсь, но это мое собственное заблуждение, не навязанное и уж подавно не проплаченное.

Особую благодарность выражаю спонсору моего культпохода T.F.G. Билет завещаю Бахрушинскому музею. И до следующих встреч в "Гоголь-центре". Однако я вот подумал - стоит мне, наверное, в размере стоимости билета по номиналу еще и гонорар в будущем просить, не забесплатно же проходить через такие испытания.
маски

"Суходол" реж. Александра Стреляная в "Закрытом показе"

В прокате фильм шел одной копией на одном сеансе - не знаю, кто и где его до сих пор смотрел, но я рассчитывал только на телепоказ. И не выдержал, заснул на середине. Не только потому, что фильм совсем уж невыносимый - я за день слишком устал - но картина и в самом деле очевидно второсортная. В результате не услышал, что могли бы сказать в оправдание режиссера защитники опуса, остаюсь лишь при собственном впечатлении: претензии - если не на Тарковского, то по меньшей мере на Балаяна, а по факту - зарисовка для этнографического музея, с конями, скачущими через туман по росистой траве, с ряжеными пейзанами, поющими песни из славянофильских сборников и т.п. Аргменты "это не Бунин!" меня, правда, тоже не задевают - конечно, не Бунин, и не надо Бунина, за Буниным лезьте в книжку. Но попытка режиссера не через социально-исторический, а через мифопоэтический пласт двигаться к Бунину явно не задалась. Главная героиня фильма - матрешка-матрешкой, крашеная деревянная кукла. И даже Роза Хайруллина в роли суровой богомолки неопределенного вероисповедания не показалась мне органичной.
маски

"Невинность" реж. Пол Кокс, 2000

Разлогов с Тирдатовой долго говорили, сколь актуальной в последнее время стала для мирового кино тема "третьего возраста", постоянно отсылая к Ханеке. Но "Любовь" Ханеке все-таки не про возраст какой бы то ни было в первую очередь. А "Нежность" - именно старперская мелодрама в чистом виде: вдовый дед встретился со своей первой любовью десятилетия спустя и страсть возродилась, а бабка замужем. Вдвойне смешно оттого, что режиссер всерьез предлагает воспринимать, например, объяснение старухи со стариком, когда та говорит, что переспала с другим, а старик не верит, потому что сам с ней спал больше двадцати лет назад. "Третий возраст" - вроде бы политкорректная формулировка, а на деле - более чем сомнительная, как и все "третье": "третье сословие", "третий мир", "третий сорт", наконец. Любовь - это для пятнадцатилетних, а милующиеся старики отвратительны и только, в фильме же есть настоящие эротические сцены с их участием, причем туда вмонтированы флэшбеки, где те же персонажи занимаются сексом в юности, будто в насмешку, с издевательской задумкой: сравни и найди десять отличий.
маски

Финский национальный балет в Большом: "Bella Figura", "Double Evil", "Весна священная"

Две программы, привезенные из Хельсинки, различались только одним из трех отделений, средним. На прогоне я посмотрел программу с "Walking Mad", и может быть ограничился бы ею, но хотелось еще увидеть, как финны сами танцуют своего Йорму Эло, так что ради него пришел уже на полноценный вечерний спектакль. А "Bella Figura" Киллиана со второго раза подействовала еще сильнее. Тем более, что репетировали тетеньки в трико, а спектакль танцевали, как полагается, с обнаженной грудью, и технически накладки, естественные для прогона (в финальной сцене видеомонитор с изображением пламени не сразу включился), здесь тоже отсутствовали, но главное, чем спектакль на публику для меня принципиально оказался важнее того (великолепного) зрелища, которое я видел тремя днями ранее - пролог при открытом занавесе, когда артисты как бы разминаются в ожидании начала, а действо уже идет своим чередом. На репетиции все то же самое, но там они долго колбасились и я даже не уловил точного момента перехода от пролога к основной части, на самом же деле пролог компактный и позволяет отметить, как из хаоса случайных разрозненных движений вот-вот возникнет безупречная гармония. Пожалуй, из всего Килиана, что я знаю, "Белла фигура" - сочинение самое прекрасное, самое совершенное. И в нем тоже есть характерный для Килиана юмор в размышлениях, среди прочего, о таких фундаментальных вещах, как секс и смерть, есть и гротеск, но не уродливый, а изысканный, тонкий. Пространство спектакля выстроено фантастично, свет поставлен, музыка подобрана - чудо настоящее, неподдельное.

"Double Evil" Эло после Килиана, конечно, бледновато смотрится - симпатичная, ироничная неоклассика в духе Форсайта, на бравурную музыку концерта для двух литавр и оркестра Гласса (и немножко Мартынова в середине, «Сome in!» для скрипки и камерного оркестра, 1 и 5 части), парни в голубых трико с позолочеными нагрудниками, девушки в синих и зеленых пачках, в общем, все стало вокруг голубым и зеленым, очень жизнерадостно, энергично, но бессодержательно. Ну а "Весна священная" - она и есть "Весна священная". Насколько уместно данную версию считать реконструкцией, у меня со второго захода еще больше сомнений возникло. Скорее уж постановка отчасти, в какой-то незначительной мере, позволяет ощутить, какие эмоции испытали зрители на премьере 1913 года - московская публика по своему эстетическому развитию от парижской столетней давности даже отстает, тогда как "реконструированная" хореография явно опережает ожидания. И Дронов в оркестре не старается пригладить, наоборот, подчеркивает "острые углы" партитуры, не позволяет ей подернуться патиной, при том что "Весну священную" только за время фестиваля можно было услышать в четырех вариантах (спектакль Пины Бауш шел под фонограмму, но остальные-то под оркестр), а я каждый раз еще вспоминал, как впервые слушал "Весну священную" в одном концерте с Вариациями Брамса на темы Гайдна и как на следующий день моя научная руководительница (тогда я только начинал писать у нее диплом, а потом и в аспирантуру к ней пошел) на следующий день со мной обсуждала, насколько блеклым ей показался Брамс после Стравинского... Но тут дело не в одной "Весне священной", и фестиваль, в рамках которого приезжал Финский балет, труппа Бежара, танцтеатр Вупперталь, ставили Эк и Баганова, не сводится лишь к "памятной дате", его значение гораздо шире, чем просто приношение событию, имевшему место давно и далеко отсюда. Проектом "Весна священная" Большой снова подал всем пример и показал, что при всем своем пафосном статусе это самый живой и прогрессивный театр, и в художественном плане, и в организационном, и в технологическом.