April 15th, 2013

маски

"Рожденный заново. История солдата" на "Платформе", хор. Гай Вайцман, Рони Хавер

Скорее "рожденный заново" относится к спектаклю, который, как и все постановки из репертуара проекта "Платформа", играется нерегулярно, и по-моему, на момент премьеры первой части названия не было на афише. Тогда как к герою-солдату больше подошла бы характеристика "погребенный заживо". Спектакль складывается из текста, который произносит Виктория Исакова, движений от нидерландских хореографов, шумовой партитуры Алексея Сысоева, опосредованно основанной ритмически на "прототипе" Стравинского, ну и нехитрого оформления - белый ворс на полу, черные чулки-маски на головах, обычные и двухярусные железные койки, подиумы с шестами для акробатических упражнений, подвесная вращающаяся конструкция с прожекторами. Шум и движение взаимодействуют неплохо - никаких откровений не предлагая, но транслируя заданный настрой: тревогу, страх, неуверенность. Во второй половине часового представления есть замысловато выстроенные ансамблевые танцы. Два главных танцовщика харизматичны и технически подготовлены. Единственная, но существенная проблема опуса, конечно, в драматургии - сочинение Екатерины Бондаренко основано на интервью, то есть это как бы вербатим, хотя и сильно обработанный. К сожалению, в обработке "история солдата" звучит невыносимо плоско и фальшиво. Сама по себе история еще и могла бы растрогать - обыкновенная история: пошел служить, потому что надо, попал на войну в горы, а матери не сказал, убил девушку, затем сам попал в плен и увидел там такие зверства, что еще триста девушек убил бы, пока сидел в плену и ждал смерти, матери отправили извещение, вернулся и циничному командиру дал в зубы, когда освободился от наказания, мать умерла, женился, устроился охранником - наверное, поданная максимально аутентично, достоверно, эта сага подействовала бы на кого-нибудь. Но приписанная собирательному герою интеллигентская рефлексия, органически для него противоестественная, весь монолог превращает чуть ли не в пародию. Не говоря уже о фрагменте "реконстуруированных", но и "обобщенных" снов главного героя - это уже нечто совсем из другой оперы, балета и вообще из другого рода занятий, не художественного творчества. Что жалко, потому что и сюжет по отдельности мог бы сработать, а уж пластика Вайцмана и подавно.
маски

"Диана Вишнева. Диалоги" хор. Марта Грэм, Джон Ноймайер, Пол Лайтфут и Соль Леон

Даже пропустив позапрошлой эту программу, уже показанную в Москве "Лабиринт" Марты Грэм в исполнении Вишневой я видел год назад в рамках программы одноактных балетов Мариинского театра:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2249384.html

Но в "Диалогах" все взаимосвязано: представляющая исторический интерес, но морально устаревшая хореография Марты Грэм (спектакль 1947 года), незамысловатая, но прекрасно выстроенная одноактовка Ноймайера, давшая название программе в целом, и великолепный мини-спектакль Лайтфута и Леон выстраиваются в свой сюжет, а в каждом из них Вишнева ведет собственный" диалог с партнерами, один лучше другого: в "Лабиринте" - мощный Бен Шульц, в "Диалоге" - блестящий Тьяго Бордин, в "Объекте перемен" - невероятный Андрей Меркурьев. При этом Ноймайер между двумя более насыщенными драматургически опусами может показаться слегка простоватым: два человека, два стула (на спинке одно из стульев - пиджак), плюс Алексей Гориболь за роялем, нежность и агрессия, расставание и воссоединение, стремление уйти и попытка удержать... Для Ноймайера здесь важнее не сюжет, не концепция, но язык, детали, подробности. А вот в "Объекте перемен" значение имеет все, начиная с того, что исполнители не просто так выходят на сцену: опускается черный занавес и почти сразу поднимается, представляя артистов - точно так же они и исчезают, не уходя за кулисы, а "пропадая". Четверо танцовщиков раскатывают красный ковер, который на протяжении всего спектакля остается действующим персонажем, он постоянно меняет форму, конфигурацию, из плоской фигуры трансформируется в объемную, из статичного объекта - в движущийся. И рядом с ним, на нем, на его фоне дуэт солистов выглядит особенно драматичным, причем если образ Дианы Вишневой здесь - условно-кукольный, скорее обобщенный, нежели предполагающий наличие живых эмоций, то Меркурьев - настоящий трагический герой, до полной гибели всерьез.
маски

покойник этого ужасно не любил

Целый день посвятили годовщине смерти Маяковского - стоил ли того Маяковский, вопрос отдельный, но день не стоил явно. В музее Маяковского обещают перемены - к середине июня планируют закрыть экспозицию на Лубянке, чтоб ремонтировать, реконструировать, не знаю еще что делать. Я бы посоветовал новому руководству заведения начать с того, чтоб запретить гардеробщицам и смотрительницам жрать колбасу хотя бы в присутствии посетителей. Но мы пришли не на выставку (я был в музее один раз, шестнадцать лет назад, но с тех пор мало что изменилось), а на спектакль театра "Футурум" (так его представили), посвященный смерти виновника торжества - под названием "Совершенно секретно". Участники постановки, возможно, хорошие люди и не следовало бы их обижать лишний раз, однако и само действо, и организация представления кроме ужаса ничего не вселяли. Заранее обговаривалось, что число зрителей лимитировано - 40 человек. Мы пришли, когда набралось едва ли пятнадцать - но свободных стульев уже не было. По счастью, сидячие места нам выбить удалось - дальше набежало гораздо больше, чем сорок голов, а мероприятие продолжалось, между прочим, без малого полтора часа, каким-то девицам делалось дурно и они, шипя "пропустите, пропустите" выбирались через толпу на выход.

А самое грустное, конечно - непосредственно так называемый "спектакль". Композиция "Совершенно секретно" действительно открывалась событиями 14 апреля 1930 года, в лицах разыгрывались протоколы опросов свидетелей самоубийства В.В., но вместо того, что ввести в оборот какие-то новые факты или хотя бы предложить свежий взгляд на известные, представление оборачивало время вспять. В ход пошли автобиографические заметки "Я сам", трагедия "Владимир Маяковский" чуть ли не в полном объеме, "Лиличка" и другие стихи разнокалиберными обрывками. Все это - на одинаковом надрыве, с безвкусными кривляниями, бесконечными гимнастическими упражнениями (режиссер Мария Шмаевич, не исключаю, что тоже хороший человек, посчитала, что просто зачитывать известные тексты вслух - слишком тупо, однако то, что она предложила взамен - еще тупее), как будто бы таким образом мы погружались в театрально-зрелищную эстетику 1920-х годов, но мы никуда не погружались, мы просто чуть не сдохли. Дальше в музее следовала по плану экскурсия, но оглядев контингент, мы предпочли отправиться с Лубянки на Малую Дмитровку в бывший "домик Чехова", где открывалась выставка "Семья Маяковских".

До сих пор в "домик Чехова" мы ходили на вернисажи галереи Полины Лобачевской - тоже довольно специфические мероприятия, но вполне характерные для жизни современного искусства по нынешним московским стандартам. Теперь этот скромный симпатичный особнячок на углу Малой Дмитровки и Садового Кольца - выставочное пространство Музея В.Маяковского, особенно важное в ожидании предстоящего закрытия основного здания на капремонт. Пространство шире не стало - одна комнатка на первом этаже, одна на втором. Выставка - в основном фотографии, реже документы, совсем чуть-чуть вещей, причем вот я на Библии готов присягнуть, что если б Маяковский увидел свой носовой платок в музейной витрине, его, при всем ему свойственном самолюбии, самовозвеличивании и далеко не всегда ироничном самовосхвалении, хватил бы удар (да и кого бы не хватил?!). Главные герои, точнее, героини выставки в "домике Чехова" - все же не Владимир Владимирович, а его семья, то есть мама и сестры. Но вовсе не Вероника Витольдовна Полонская - ее здесь за семью, вопреки предсмертной записке, не посчитали, и даже не упомянули. Зато в соответствии с новыми официальными доктринами дворянский род Маяковских прослеживается, пусть пунктирно - буквально, можно видеть на "генеалогическом древе" - аж до 17 века, когда предки горлана-главаря верой и правдой служили монархам православного отечества. Древо, помимо прочего, крайне неудачно оформлено графически - все одним цветом, самого Маяковского на нем не найдешь, а из прямых потомков, получается, в наличии только американская наследница от внебрачной связи с тамошней переводчицей, не говорящая по-русски (все-таки русские революционеры никогда дураками не были и знали, где делать детей и куда их отправлять, вот и Бурлюк не дал бы соврать). Мне выставка показалась скучной уже хотя бы потому, что в 1989 году я был в мемориальном музее Маяковского в Багдади, Кутаисской области, - сейчас, наверное, там и следа нет от мемориала, но тогда туристам показывали все вплоть до рога, из которого якобы пил вино Маяковский-отец за рождение Владимира Владимировича. А на выставке в домике Чехова можно увидеть лишь потускневшие фото матери, сестер Ольги и Людмилы, всей семьи и В.В. в подростковом возрасте (когда его, если верить злобному Бунину, звали "Идиотом Полифемовичем") - тоже небезынтересно, но ничего особенного. Плюс витрина с мелкими вещицами с плеча самого ВВ и ближайшей его родни. Сестры жили, работали, принимали за брата награды, встречались с "почитателями таланта", детей, в отличие от американской переводчицы, не оставили - рассказывать-то, по большому счету, не о чем и не о ком.

Перформанс, сопровождавший вернисаж на Дмитровке, был в ином роде, нежели на Лубянке, но не лучше. За него отвечал Донатас Грудович, который сотоварищи изображал каких-то зверей - на втором этаже корячился парень в маске оленя с рогами, внизу сам Донатас рычал (и я не поручился бы, что это стихи, настолько невнятно рычал), одетый в карнавальную шкуру белого медведя, а в ожидании ходили еще артисты в "космических" белых комбинезонах. Как долго длилось это мероприятие - не знаю, мы уже одно театральное посвящение Маяковскому целиком выдержали за день и достаточно, со второго сбежали.

Между прочим, во времена, когда я ездил на экскурсию в Багдади (впрочем, в советское время поселок назывался Маяковский), из Маяковского делали бронзовую статую, но, по крайней мере, отчасти адекватную оригиналу. В начале 90-х Маяковского развенчивали, признавая ценность лишь за ранней лирикой (что на мой взгляд тоже небесспорно). Сейчас с Маяковским вообще непонятно как поступать - с его декларативной ненавистью ко всему "древнему, церковному, славянскому", а заодно к казакам и прочим ныне модным "трендам". По крайней мере, антисоветчину ему нынче шьют за милую душу. В спектакле "Футурума" тенденция проявилась отчетливо. Фраза "Моя революция" из "Я сам" декламировалась на разные голоса, но не с пафосом, а с сомнением, с иронией - мол, Маяковский вовсе не столь однозначно принимал большевистскую власть, как хотела сама власть (при том что власть как раз таких, как Маяковский, не очень-то хотела, но они навязывались), а "принимать или не принимать" в предложенной версии прозвучало как "быть или не быть".

Забавно: в поп-песенках поется: "открываю "окна РОСТА", я сегодня новый Маяковский" - и Маяковский-не Маяковский, но, по крайней мере, как живой с живыми говоря. А в "профильном", персональном музее занимаются превращением Маяковского в мумию, да почти что мироточащую. Если не замечать, что по 31-м числам кто-то собирается или пытается собираться у памятника Маяковскому, то лучше вообще Маяковского не трогать с его революционным пафосом, тем более в день смерти - а вместо этого возлагают цветы на Новодевичьем кладбище! Слава Богу, без поминальной службы пока обходится, но казака в его роду уже нашли! Не удивлюсь, если официальная идеология провозгласит Маяковского православным - фашисты все, что невозможно выбросить ничтоже сумняшеся на помойку, имеют обыкновение опошлять и, низводя до собственного уровня, присваивать.
маски

Михаил Плетнев в "Оркестрионе"

Если не крови, то седых волос, зато уж в буквальном смысле, этот концерт мне стоил - но он стоил того вне всяких сомнений. Я до недавнего времени не чаял услышать Плетнева-пианиста вживую, он много лет уже как завершил официально карьеру. Поэтому когда в декабре он давал в ГМИИ сольный концерт, я весь извелся - и все-таки даже не попытался туда попасть, понимая, что риск велик, а шансы минимальны. Пошел на "Полония" Мамышева-Монро, а безумная фея, рассудив, что "Полония" услышит потом когда-нибудь, но тоже забоявшись идти в ГМИИ, отправилась в некое третье место, куда уже не помнит сама. Смешно - и грустно, впервую очередь грустно - что Плетнев продолжает играть, а Мамышев-Монро уже нет, и безумная изводится, что "Полония" не посмотрела - ну да это так, между прочим. Когда объявили сольники Плетнева в "Оркестрионе", мы начали дергаться сразу, да все бестолку. Тем не менее я никуда не записывался, а решил, что откладывать нечего, надо ехать, рисковать и попадать. В результате приехали в Новые Черемушки четверть седьмого, заняли позиции, дождались толпы - и без всяких особых трудностей проскользнули внутрь (благо охраны нет, а девочки неопытные на контроле). Не мы одни - Ника пробежала, Володя-доктор (который такой же доктор, как я балерина, но это к делу не относится). Кое-как уселись - не видя рук Плетнева, но близко и более-менее удобно. А оставались удобные свободные места, в антракте мы туда переместились.

В первом отделении Плетнев играл три сонаты Бетховена - 5-ю, 10-ю и 17-ю, то есть за исключением финала 17-й, ничего мало-мальски шлягерного, и очевидно, что это его принципиальная позиция. Боже мой, как же после Плетнева слушать других пианистов? Недавно три сонаты Бетховена, но все другие, играл в МЗК Холоденко, великолепно - но Плетнев не то что лучше, а еще более вдумчиво, и, соответственно, осторожно, бережно, даже опасливо, причем ничуть не манерно, без характерной, например, для Афанасьева псевдо-утонченности. Это был даже не Бетховен (которого лично я не люблю, хотя это только моя проблема, а не Бетховена), но субъективный, очень глубокий, осмысленный взгляд Плетнева на Бетховена. Ну а во втором отделении - фортепианные пьесы Чайковского, и тоже незаигранные, нехрестоматийные, а у Плетнева звучащие так просто как в первый раз, от салонных польки и мазурки до "Оригинальной темы с вариациями", и ноктюрны, и другие безделушки, Плетневым, однако, очищенные и от салонности, и от приторной мелодичности, но наполненные смыслом в каждой ноте. А на бис - рондо Моцарта и 4-я баллада Шопена.

Публика чуть получше, чем в центровых залах - все-таки ради понта в Новые Черемушки мало кто поедет, но поскрипеть креслами, повозиться - без этого никак. Много бабок, которые Плетнева слушают с первых его шагов и все считают Мишей, хотя он видал их в гробу - слышал, в антракте старухи переговаривались: накануне (первый сольник с той же программой) приносили ему в подарок плюшевого мишку, а он все равно на концерт не пустил. Удивительно, но при этом Плетнев, работая честно, не халтурил, а ведь ему, казалось бы, с видом на жительство в Швейцарии и трижды привлеченным в разных странах (не в России) за растление малолетних, тоже в Черемушках, в зале бывшего кинотеатра с далекой, мягко говоря, от идеала акустикой, и выходом со сцены либо на улицу, либо в подвал (кулис-то нет, архитектура советского кинотеатра не предусматривает) выступать не улыбается, да еще в свой день рождения! Видать, приперло, в РНО, говорят, неважно и деньги нужны, а еще есть какая-то тайная непостижимая причина - на нее нам намекнули, но не раскрыли.