April 3rd, 2013

маски

"Это не я, честно!" реж. Филипп Фалардо, 2008

Небывало насыщенная и разнообразная кинопрограмма франкофонии в этом году, обычно два-три фильма выловить достаточно, а остальное, понятно, для количества взяли, но тут прямо жалко пропускать, четыре картины удалось посмотреть и каждая в большей или меньшей степени заслуживала внимание. Франко-канадский кинематограф представлен тремя фильмами одного режиссера, доселе мне неизвестного - на открытие, может, и не тянет, но обе ленты, которые я увидел, не позволяли ограничиться фрагментом, "галочкой" - их хотелось досмотреть до конца.

"Клянусь, это не я!" (такой вариант перевода предлагает буклет, в субтитрах же - "Это не я, честно!", что по содержанию не принципиально, но коль скоро воспроизводится прямая речь десятилетнего героя, такой вариант, пожалуй, точнее) не такой прикольный, как "Маленький Николя" Лорена Тирара, но Фалардо и не комедию в чистом виде снимал. В основе - две книги Брюно Эбера, как и режиссер прежде, совершенно неизвестного мне автора, вероятно, автобиографичные. При этом 10-летний Леон - образ, в генеалогии которого легко обнаружить и Тома Сойера, и Эмиля из Леннеберги, и массу других хитроумных сорванцов, миловидных говнюков, вплоть до Денниса-Мучителя и персонажа Маколея Калкина из киносериала "Один дома". Однако Леон хулиганит не от хорошей жизни: после серии жутких скандалов мать, несостоявшаяся художница, уезжает в Грецию, к "черным полковникам", как презрительно говорит отец, известный адвокат-правозащитник (действие происходит в конце 1960-х, так что "бунт" пускай и очень юного героя, к тому же в Канаде, получает некоторую социально-политическую окраску в историческом контексте), оставив на мужа двух сыновей. Старший из братьев - спокойный рассудительный увалень, младший же - агрессивный непоседа. Но если мать потакала Леону и даже вместе с ним бегала забрасывать яйцами крышу соседского сарая, то отец-юрист настроен к проказам не столь лояльно. Тем более, что помимо сравнительно невинных детских шалостей вроде метания яиц, Леон громит и обворовывает чужие дома, а главное, время от времени предпринимает показательные попытки самоубийства, то повесится, то утопится. Для него это способ оправдаться, показать себя несчастным - тогда ему все прощают. Другое ноу-хау Леона - устроить домашний пожар как способ прекратить семейную ссору.

В общем, Леон далеко не столь безобиден. Но и жизнь вокруг, несмотря на то, что Квебек, надо полагать, не худшее место для комфортного существования, вовсе не идилличная. Неподалеку от Леона живет девочка, которую бьет дядя, а папа ее бросил. Брошеный мамой Леон сначала издевается над соседкой по обыкновению (заставляет ее, в частности, снимать трусы), а потом понимает или придумывает просто для себя, что влюблен в нее. Вместе они, каждый со своими заморочками, затевают большую авантюру - с грабежом и побегом, но для девочки это возможность разыскать папу, и увы. не оправдавшая надежд. Вообще соседка, которая постоянно ходит с синяками и мечтает о кукле Барбки как о чем-то несбыточном (а когда Леон на ворованные, опять-таки, деньги, покупает ей мешок игрушек - уже поздно, перегорели мечты, подарочный набор отдается на разграбление школьной ватаге), куда более "нормальная" в примитивном смысле, чем Леон, но равнодействующая их взаимовлияния совсем не такова, как предписывает старомодный "воспитательный" канон - скорее девочке передаются замашки Леона и отчасти его мысли, ведь 10-летние герои всерьез, например, рассуждают, что надо "начать новую жизнь, пока не поздно".

Фильм, правда, несколько затянут, в нем есть не совсем обязательные эпизоды и в немалом количестве, не всегда развитие событий логически последовательно - может, это связано с особенностями литературного первоисточника. Однако в любом случае произведение интересное и в художественном отношении, и с точки зрения психологии младшего подростка, не говоря уже о том, что все здесь как любят православные: пропаганда среди несовершеннолетних криминальной деятельности, асоциального поведения, бродяжничества, суицида, курения и употребления алкоголя (Леон, естественно, затягиывается сигаретой прямо в кадре, а под конец, перед очередным самоубийством, прикладывается несколько раз к бутылке прежде, чем подставить голову под шар в боулинге), вот разве что гомосексуализма недостает, к сожалению. Зато при желании можно до кучи оскорбление православных чуйств усмотреть - мальчик даром что маленький, а религиозными вопросами интересуется, ждет "телеграммы" от Иисуса, но после одного из самоубийств, спрыгнув с моста и покалечившись слегка, он просит священника снять со стены палаты распятие - и священник снимает, уточняя, что с демонами Леону придется бороться чем дальше, тем больше.

Самое неожиданное происходит ближе к финалу - последнее самоубийство, шар боулинга, летящий в голову Леону, тьма и свет в конце канализационной трубы... Я успел подумать: ну надо же, небывалый в истории кино, да и литературы, случай - сознательное самоубийство 10-летнего героя. Однако совсем без "позитива" не обходится, Леон снова очухался, и мало того, пришел-так и к выводу: "Жизнь не подходит для меня, но я подхожу для жизни". И решает, что даже если мать не вернется в ближайшее время, он будет ждать, сколько надо, то есть, обходясь без эвфемизмов, соглашается через силу жить дальше.
маски

"Большая дорога" реж. Юрий Озеров, 1962

Непривычный для Озерова и практически забытый (но Марголит, видно, помнит все) фильм - мифологизированная биография Ярослава Гашека. Ключевые моменты вполне исторические, но отталкиваясь от них, Озеров делал жанровое кино в обычном для советских революционных "вестернов" формате. Гашек сдается в плен русским, потом, подавшись в Красную Армию, служит комендантом Бугульмы, сходится с большевичкой Шурочкой. Но самое интересное в похождениях бравого комиссара Гашека на российских, уральских и сибирских просторах - его, при полной вовлеченности в борьбу за коммунизм, совершенно иное отношение к жизни, иной характер, иная природа, нежели у окружающих русских, и это касается не только самого Ярослава Гашека, но и его друга, спутника и товарища по плену, прототипа Швейка. Чехов играют чехи, как положено, но в роли красного командира - Олег Борисов. Его персонаж дважды чуть не расстрелял Гашека, первый раз при сдаче в плен, второй - когда Гашек упустил белого офицера, старого знакомца. И каждый раз русские удивляются: "а ты все живой - хороший ты парень" - как будто быть живым это что-то удивительное. Белогвардейца, кстати, играет Юрий Яковлев - не лучшая его роль, точнее, у Яковлева в этот период и красные рядовые, как в спектакле "Конармия", и вот белогвардейские офицеры - все одним цветом. Моментов прикольных, особенно по нынешним понятиям, в фильме немало - начиная с анимационных вставок, например, когда "расстрелянные" Гашек с товарищем летят на крылышках в рай, а оказываются в Москве у Свердлова, и заканчивая собственно эпизодами со Свердловым, особенно когда Яков Михайлович, попеняв своему часовому Петру, что не допускает посетителей (и сравнив его с апостолом Петром!), провожает на Красной площади Гашека с заданием агитировать белочехов за красных. Но в целом кино традиционное, зрелищное и забыто оно не по художественным явно мотивам. Просто через несколько лет после выхода "Большой дороги" русские в очередной раз напали на Чехословакию - и тогда пафос картины вышел неудобным. В финале Гашек прощается с Йозефом на Карловом мосту, успев поднять плакат "Да здравствует демократия" - наверное, русским оккупантам свой же собственный фильм в новом контексте уже не казался манифестом коммунистического интернационализма.
маски

на пороге ночи

Один раз ходил еще в зал "Россия" на "Ночь пожирателей рекламы" - лет десять, то есть, назад. И вот незаметно подкралось 20-летие проекта в Москве. Но до "Крокуса" далеко и до шести утра там сидеть мне уже по возрасту и здоровью невозможно, хотя рекламу я люблю, работу в жанре рекламной журналистики вспоминаю чем дальше, тем с большим удовольствием, и все-таки на пресс-конференцию "Ночи пожирателей рекламы" я заехал скорее из почтения к двум прекрасным девушкам, которых давно знаю и которые в этом году занимаются пиаром показа. Жалко, конечно, что РИА "Новости" не позволили готовить обещанные коктейли из спонсорского коньяка, в остальном все прошло неплохо. У меня уже, понятно, взгляд больше в прошлое устремлен, чем в будущее, даже ближайшее, так что слушал о предстоящем мероприятии я с интересом, но совершенно особые чувства вызвала нарезка из рекламных роликов двадцатилетней давности - в этом году по случаю юбилея программу Бурсико будет предварять подборка российской рекламы начала 90-х. В предложенном анонсе почему-то не нашлось место бекмамбетовским шедеврам про банк "Империал" (впоследствии режиссер, за исключением разве что "Дневного дозора", в полном метре так и не поднялся до уровня, заданного себе самому в рекламном формате), но достаточно оказалось для ностальгического умиления и молодого Алексея Лысенкова, и Марины Сергеевны, поверившей АО "МММ", и хора Сергеев Минаевых, нараспев призывающих покупать акции "Хопра" (ведь только что побывал и у Минаева на презентации в "Метелице" - говорю же, у кого глаза на рассвет, а у меня на закат), а как сегодня воспринимать ролики "Автомобильного всероссийского альянса", пафосно предлагающие вкладываться в "новую Россию", в свете последних новостей я не решил. Зато смотрел мини-оперу "Мовен" и поймал себя на том, что до сих пор помню наизусть все куплеты! Нынешняя реклама имеет характер слишком прагматичный, функциональный, прикладной - прежняя все-таки создавала некий особый мир, я бы сказал - художественный мир. И еще жалко, что уже несколько лет не хожу ни на "Каннские львы", ни на московский фестиваль рекламы (много лет не пропускал то и другое), но русскоязычная реклама, если честно, интересует меня по-прежнему. В этом смысле хорошо придумано в связи, опять же, с 20-летием московской "Ночи" - вместо субтитров ролики дублируют всякие медийные персоны, в частности, говорящему медведю, агитирующему за кино на "Канал плюс", свой голос отдал Федор Бондарчук.
маски

"Снеговик" Г.Х.Андерсена в театре кукол им. С.Образцова, реж. Борис Константинов

Камерный, стильный и неомерзительно-интерактивный (что особенно редко сочетается) спектакль, в котором совершенно естественно, как будто только так и надо, соединяются достаточно традиционный подход и новые взгляды на кукольный театр. Формально это моно-спектакль, поскольку исполнитель всего один - Андрей Нечаев успевает и общаться с публикой, и управляться с незамысловатой на вид, но хитро устроенной декорацией, и с разного типа куклами: заглавный герой и его постоянный собеседник-пес - объемные и сравнительно крупные, а человеческие фигурки - рисованые и вырезанные из картона. Небом-задником служит круг, напоминающий валик музыкальной шкатулки. Условный старый североевропейский городок оборачивается "раскладушкой", за фасадом многоэтажного дома обнаруживаются интерьеры комнат. Но все это было бы напрасными стараниями, если б не свежий материал. Сказка "Снеговик" - совершенно для меня неизвестная, хотя сюжет типично андерсеновский (а смотрели мы спектакль как раз в день рождения автора), чем-то напоминает "Русалочку", а из более широкого контекста - "Снегурочку". Во дворе стоит Снеговик, а пес из будки, прежде живший в доме, но изгнанный за то, что покусал хозяйского сына, рассказывает ему о прежних своих днях, и в частности, о печке. Снеговик увлекается печкой, влюбляется в нее - а потом, как полагается, тает. И среди талой воды обнаруживается кочерга, использованная ребятами для опоры при лепке снеговика - неожиданный, парадоксальный и почему-то, необъяснимо даже почему конкретно, ужасно грустный момент.
маски

"Ленька Пантелеев. Мюзикл" К.Федорова в ТЮЗе им. А.Брянцева, СПб, реж. М.Диденко, Н.Дрейден

Несмотря на присутствие в названии спектакля жанрового подзаголовка "мюзикл", в конкурсе "Золотой маски" постановка проходит по номинации драматической - этим объясняется удивившее меня поначалу обстоятельство, что в один день с "Ленькой Пантелеевым" показывали астраханскую "Пиковую даму". Ну жюри-то их смотрели разные, а нам хотелось, конечно, поспеть и туда, и сюда (а еще и на Слаткина в КЗЧ, и на закрытие фестиваля Ростроповица в КЗДС) - после сомнений и тягостных раздумий я остановился на ТЮЗе им Брянцева. Однако на крыльце театра им. Пушкина мне за четверть часа столь ярко в лицах изобразили, как выглядит "Пиковая дама" Астраханской оперы, что я засомневался, верно ли поступил: говорят, ничего более нелепого и убогого оперные сцены мира еще не видывали, петербургский сюжет перенесен в сюрреалистический мир полотен Магритта, и особенно незабываем момент во втором акте, когда у Германа (Михаил Векуа, приглашенный из МАМТа) раскрываются перепончатые магриттовские крылья за спиной, точнее, должны раскрываться, потому что астраханская техника дает сбой и все это выглядит просто уморительно, равно как и уплывающая в третьем акте по Канавке утопленница Лиза в розе. Но, может, московские представления прошли без скрипа и не так уж весело, а значит, я ничего не потерял. "Пантелеева" же посмотреть стоило, хотя бы местами, при том что я честно высидел почти три с половиной часа от начала до конца.

Придуман "Ленька Пантелеев" занятно, ничего не скажешь. И лучше быть в курсе заранее (я знал, но не осознавал до конца, признаюсь), что к популярной в советское время детской книжке и тем более автору ее опус отношения не имеет практически никакого. Более того, сюжет питерского "мюзикла" взят вовсе не из родной литературной или культурной мифологии. История петроградского налетчика Леонида Пантелкина, работающего под пседонимом Ленька Пантелеев и разгуливающего с красной звездой на спине вместо бубнового туза - это "Трехгрошовая опера" Брехта или, если угодно, ее прототип, "Опера нищего", транспонированная в условную постреволюционную Россию, место и время - Петроград 1922 года.

Не хочется никого обижать, огорчать и тем более обвинять (ни в коей мере не подозреваю деятелей "АХЕ" в плагиате), но задолго до них похожую операцию проделал с пьесой Горького "На дне" Борис Бланк, переселивший ночлежников аккурат в тот самый, на стыке военного коммунизма и НЭПа, 1922 год, с удручающим в конечном счете результатом, способным кого угодно поразить воинствующей безвкусицей и отсутствием элементарной художественной логики в предложенном к первоисточнику подходе, но никем, разумеется, не замеченном - играли спектакль под названием "Русский шансон", позднее переименованный в "На что мне совесть?" (это не добавило ему ни популярности, ни кассовых сборов, ни эстетической ценности подавно) в театре Киноактера, куда не ступала нога критика, не говоря уже об экспертном совете "Золотой маски", но я его, так случилось, видел, и на что стоит обратить в связи с "Ленькой Пантелеевым" особое внимание - у Бланка тоже городской фольклор 1920-х годов разбавлялся Брехтом-Вайлем, Мэкки-ножом и прочими трехгрошовыми радостями:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1899182.html

Впрочем, "Леньке Пантелееву" вместе с общими для "эпического" театра установками, обращениями в зал, зонгами и т.п., от "Трехгрошовой оперы" Брехтадостался и непосредственно сюжет. Ленька - реинкарнация Мэкки-Ножа, бывшей красноармеец, переквалифицировавшийся в криминального короля, он женится на дочери "короля нищих", но продолжает ходить к старым приятельницам в бордель, а еще дружит и после гражданской войны с бывшим товарищем по Красной Армии, ныне руководящим Петроградским уголовным розыском Виктором Смирновым. В то же время музыкальный материал "Леньки Пантелеева" сформирован вовсе не на творчестве Курта Вайля. Когда современный театр, и особенно в жанре мюзикла, обращается к периоду 1920-х годов, в ход идут, как правило, уличные песни, городские романсы, нэпманские шансонетки, и здесь даже неважно, упомянутый ли это опус Бориса Бланка, давнишняя "Гадюка" Колкера или свежайшие "Растратчики" Леонидова, кладезем для цитирования либо стилизации становится более-менее стандартный репертуарный набор. "Ленька Пантелеев" - не исключение, в дело идут "А я милого узнаю по походке", "По приютам я с детства скитался", "Там вдали, за рекой", конечно же, гениальные "Бублички", а также шлягеры Леонида Утесова "Пароход" и "Мишка, Мишка, где твоя улыбка" (только здесь - "Ленька, Ленька..."), что вкупе с некоторыми другими анахронизмами по отношению к 1922 году, когда номинально происходит действие (то речь заходит о пятилетке в четыре года, то звучит фраза "любовная лодка разбилась о быт), подчеркивают, с одной стороны, внеисторичность данной фантазии на заданну тему, с другой, принципиальное (хочется думать, во всяком случае, что осмысленное) для автором нежелание разделять 1920-е и 1930-е годы, хотя, если подходить строго исторически, это разные совершенно эпохи. При этом переаранжированы, и довольно удачно, ретро-хиты в духе, близком к питерскому музыкальному андеграунду 1980-х годов, надо полагать, милому сердцам "АХЕ", работавших над проектом. То же касается и оформления, и общего режиссерского решения, где соседствуют, с одной стороны, конструктивистские элементы, отсылающие к Родченко и Поповой (а на свадьбу короля налетчиков Леньки и дочери короля нищих Полины сообщники преподносят молодым "Черный квадрат" Малевича в золоченой раме), с другой - пародийные шествия физкультурников, живые пирамиды, агитационные бригады. Все это воплощается в по-мейерхольдовски острых, выразительных до вычурности мизансценах.

Концептуально, теоретически, на уровне заявки далекие друг от друга культурно-исторически, хронологически, да и географически эпический театр и пролеткультовский балаган, Утесов и ленинградский рок-н-ролл, Мейерхольд и Брехт взаимодействуют плодотворно. На практике выходит неровно, во втором действии, а прием становится очевиден и исчерпывает себя задолго до антракта, откровенно скучно, плоско, грубо, навязчиво. Ленька Пантелеев превращается вдруг из не лишенного бандитской романтики налетчика в идейного борца с режимом, диссидента-интеллектуала, он принимается дискутировать, а то и проповедовать. Хотя влюбленная Полина еще раньше, чем нон-конформистская сущность бывшего красноармейца, подавшегося в налетчики, становится очевидной, говорила: "Ленька - никакой не бандит, он просто думает о счастье всего человечества. Надоедавшая на протяжении всего действа символическая фигура в жутком костюме под конец оказывается, если я правильно уловил эту мысль постановщиков, чем-то вроде "души" Леньки - выглядит его "душа" как анорексичная, ближе к финалу полуголая девушка с ведрами, словно подсмотренная режиссерами у бывшего земляка Адасинского. А условные советские 1920-е не слишком навязчиво, но и не особенно убедительно ассоциируются с конкретными событиями нашего времени, когда в моду вошли оппозиционеры-уголовники, доходит и до стишков типа "всего надежнее госслужба, и взятка крепче чем любовь.

Сводить задним числом счеты с советской властью авторы тоже не забывают - бандитская, мол, власть, а Ленька - герой, борец с системой, раз супротив нее попер, и забавно, что выстраивая свое сочинение на брехтовском фундаменте, его создатели прилагают антикапиталистическую в своей идеологической подоплеке театральную форму к осуществившейся марксистской утопии, выворачивая таким образом политический пафос первоисточника наизнанку, но точо так же, не вынося никаких уроков из истории 20 века, продолжают думать "о счастье всего человечества". Характерная фарсовая развязка - собственной персоной Ленин приносит Леньке по случаю 5-летия Великого Октября официальное "помилование" - заменяет смертную казнь через повешение смертной казнью через расстрел и с криком "у'а, това'ищи!" указывает, укладываясь на катафалк, верную дорогу - на Красную площадь.