January 21st, 2013

маски

"Джанго освобожденный" реж. Квентин Тарантино

Еле высидел три часа без малого - стрельба, много музыки, а у меня и без того после премии Станиславского голова раскалывалась. Хотя отдаю должное умению Тарантино доставить зрителю удовольствие - умению, но не старанию. То есть чем больше он старается, тем сильнее меня раздражает. Создав, что мало кому в истории искусства удавалось, свой собственный кинематографический язык, Тарантино чем дальше, тем старательнее этим языком лижет зрителю яйца, одновременно щиплет его за соски, чешет пятки, в общем, работает проституткой, чья единственная, точнее, двуединая задача - возбудить и удовлетворить клиента всеми возможными, максимально разнообразными способами; зрителя, которого он при этом совершенно неуважает, который ничуть не интересует режиссера как личность, с которой можно было бы посредством кинопроизведения вести диалог на равных. Можно, конечно, получать удовольствие и от катания на деревянных лошадках по кругу, но это удовольствие ничего не имеет общего с художественным впечатлением, как не имеет и процесс просмотра "Джанго", это такой аттракцион, сам по себе положим что и увлекательный. "Джанго" - нарочито старомодный, стилизованный ретро-аттракцион, где все как положено, только наоборот. В классическом вестерне, к примеру, можно было пожертвовать второстепенным "хорошим" парнем, желательно цветным, негром или индейцем, чтобы спасти главного хорошего и его женщину. В "Джанго" Тарантино жертвует "хорошим белым", а черный и его баба спасаются - таким образом он наглядно показывает, как изменился контекст восприятия, кто теперь главный, кто второстепенный, и кого обслуживает кинематограф (не только) в первую очередь. В драматургии "Джанго" нет никакой логики, кроме той, что способствует удовлетворению зрителя на самом примитивном уровне, практически, физиологическом. Ну скажем, персонаж Вальца, белый охотник за головами, в начале фильма - лощеный и циничный "воспитатель", "патрон" освобожденного негра Джанго, в результате по-дурацки гибнет, даже не защищая жизнь своего протеже, но из принципиальных соображений, предпочитая убить садиста-плантатора (Ди Каприо) впесто того, чтобы пожать ему руку, когда дело с выкупом из рабства жены Джанго уже решено. И вовсе не потому, что за два с половиной часа герой прошел, как теперь выражаются, "значительный духовный путь". Просто в начале зрителя больше радует "черный юмор", а утомившись, ему хочется всплакнуть, пустить слезу - и Тарантино, улавливая чаяния целевой аудитории, предоставляет сначала одну возможность, потом другую, развитие же характера - это вообще терминология совсем из другого формата. Для тех клиентов, которым голой физиологической реакции, смеховой или слезливой, недостаточно, для интеллигентов, которым еще и "а поговорить", в фильме есть и облегченный пересказ германо-скандинавского мифа (жену Джанго зовут Брумхильда, и сам Джанго в глазах компаньона-немца представляется этаким Зигфридом), и музыкальный фрагмент из оратории "Кармина Бурана" Орфа (но, само собой, наиболее растиражированный, сходу узнаваемый фрагмент - ведь зритель должен чувствовать себя просвещенным, а не невежественным). Для публики попроще хватит и стрельбы. Можно, конечно, при желании всерьез разобраться с тем, что главным гонителем черных в поместье жестокосердного рабовладельца оказывается преданный раб-негр, потомственный домоправитель, которому и хозяин не указ - но это ж не Триер, и незачем вчитывать в "Джанго" смыслы, каковых там не заложено в принципе.
маски

Станиславский forever

На церемонию вручения премии Станиславского в "Балчуге" мы, конечно, опоздали (я категорически не ходил уходить из КЗЧ, не дослушав сцену сумасшествия Деяниры в исполнении Анн Халленберг) - но небезнадежно, полностью застали поздравительный спич Клауса-Марии Брандауэра и подумали (то есть подумал я): что все-таки значет - великий актер, пургу какую-то несет, да еще на иностранном языке с плохим переводом, а слушаешь и невозможно оторваться! (Говорил мефисто-Брандауэр, если верить переводчику, про то, что как актер он перед Станиславским преклоняет колени, но как режиссер его ненавидит, и это еще самое разумное из сказанного им). Зато потом началось самое интересное. Церемония проходила на 3-м этаже "Балчуга" в зале "Атриум", там же, где премию вручали, когда я первый раз про нее писал - меня Валя Львова от "КП". С тех пор пролетело больше десяти лет (больше одиннадцати, если точно). И вот снова атриум "Балчуга", только теперь сцена развернута противоположной стороной, а коридор на ремонте, из потолка торчат провода, сыплется известка и пахнет побелкой, но то в коридоре, а в зале - эстетика и гламур, оркестр играет Моцарта и золотистые бумажки из пушечки сыплются. Как плясал на "общей фотографии" под марш Свиридова великий Кама Гинкас - все-таки он для меня, несмотря ни на что, как был, так и остается театральным режиссером номер 1 в мире - тут тебе и переживание, тут тебе и представление. Самое главное впечатление от премии - конечно, поездка в лифте с третьего этажа на второй через пятый со всеми остановками в обе стороны. "Если застрять - то в хорошей компании" - авторитетно заметила Инна Натановна Соловьева, помимо которой в кабине с нами оказались Сергей Женовач и все тот же Клаус-Мария Брандауэр с ассистенткой. Лифт ехал вверх, потом еще раз вверх, потом вниз, потом вернулся туда, откуда мы изначально выехали - Брандауэр втаскивал меня, пропускавшего выходящих на этажах, обратно в кабину за воротник моей потертой, грозящей в любой момент порваться кофтенки (и в рубище почтенна добродетель, говорил герой одного из возможных лауретов премии Станиславского, увы, не доживший не то что до премии, но и до самого Станиславского). За столом мы оказались сначала с Верой Бабичевой, но Вера Иванна, ветреница такая, предпочла место с видом на Василия Блаженного за окном стул по соседству с последней (на сегодняшний день) женой Виторгана, и мы остались... ну не одни, но с незнакомыми людьми в компании. Заодно и познакомились, пока еду несли - а ее все не несли и не несли, только наливали, безумная фея накачалась виски (ей же нельзя, женский алкоголизм, понимать надо), но все-таки мы успели освоить торт с мороженым прежде, чем, едва успевая на переход, побежали до "Новокузнецкой". В подарочном пакете лежала бутылка шампанского с портретом К.С. Ну бутылка - это, положим, вечные ценности, а из более хрупкого - на столах, помимо скудных количеством, но изысканно оформленных закусок выставлялись завалявшиеся с 2010 года сувенирные издания материалов к постановкам Чеховских пьес. Я не жадничал и взял только "Чайку" с разработками А.В.Эфроса, к которой прилагался приклееный липкой лентой к обложке ножичек для разрезания страниц - ничего не возразишь, культурно ("свою прочел, а мою даже не разрезал"). И на какой странице не откроешь - хоть плачь:
"Из "Протокола заседания художественного совета Московского театра имени Ленинского комсомола, 4 марта 1966 года.
Штейн С.Л. Мне очень нравится Смирнитский, но в пластическом рисунке ему мешают ноги.
Эфрос А.В. Уберем.
Штейн С.Л. Они как-то слишком назойливы."

А на следующий день 150-летие К.С. отмечали в МХТ грандиозным спектаклем Кирилла Серебренникова, созданным при участии Чеховфеста, - это был полноценный спектакль, без всяких оговорок, и жалко только, что он рассчитан лишь на однократный показ с последующей телеверсией (ну хоть что-то). У Дурненкова уже была пьеса "Не верю", про театр и как бы про Станиславского, но там он образа К.С. касался опосредованно, а в драматической композиции "Вне системы" Станиславский - номинально главный герой. При этом Анатолий Белый, выступающий от его имени, появляется на сцене лишь однажды, ближе к концу, и совсем ненадолго, на протяжении же всего действа присутствует как элемент видеоинсталляции с закадровым голосом. Зато на подмостки, сменяя порой исполнителей, выходят Немирович-Данченко (и неизвестно еще, кто в этой роли интереснее - Угаров, Хабенский или, в отсутствие Смелянского, Бартошевич, накануне в "Балчуге" выступавший еще и за Табакова, так что, можно сказать, стремительно, пусть запоздало выстраивающий актерскую карьеру), Вахтангов (нервный, почти истеричный Черняков), Мейерхольд (было бы странно, отдай Серебренников этого персонажа кому-то другому), несколько подзабытый в сравнении с остальными, но любимый самим Станиславским Сулержицкий (Виктор Рыжаков). Евгений Миронов за Михаила Чехова, Райкин за Соломона Михоэлса, Илзе Лиепа - за Айседору Дункан, прекрасная Валентина Владимировна в небольшой роли Анны Сергеевны, сестры Станиславского (еще один неожиданный, но блестящий актерский взлет - после роли распорядительницы похорон в "Измене"), наглядный пример того, что маленьких ролей не бывает. Профессионалы и непрофессионалы на равных: видео с Сорокиным в образе Чехова и Прилепиным - Горького: без попыток придать хотя бы отчасти внешнее сходство с прототипами, но концептуально точный выбор. Замечательные Тенякова и Покровская, Андреева у Теняковой вообще оказалась одним из самых ярких образов спектакля при том что ее функция в судьбе Станиславского - не самая с сегодняшней точки зрения выигрышная. Впрочем, "Вне системы" - не только о Станиславском персонально, сколько о времени, и не только о времени Станиславского, но и о сегодняшнем, может, даже в первую очередь. Оттого среди идущих чередой эпизодов-главок такое важное место занимает сцена допроса Мейерхольда в НКВД, натуралистичная и фантасмагорическая одновременно (здесь уже Вс.Э. играет Клим), где "вождя театрального октября" пытают, в частности, цитатами из Станиславского. Почти как в "Театральном романе" Фоменко появляющийся из условной театральной "преисподней" Олег Табаков - символический и символичный эпизод "Прощание со Станиславским". Замечательная минималистская фуга Маноцкова для пяти фортепиано. Так много, так остро и так точно сказано чуть меньше чем за два часа в продуманном и по-хорошему навороченном, с использованием всех имеющихся в распоряжении современного театра выразительных средств (инсталляции-коллажи, технологические примочки, и вместе с тем - приемы наивного, почти самодеятельного театра, каковым, в общем, и начинал заниматься Станиславский).

Полагается указать и на недостатки, но я таковых не отметил, не считая того, что в зале чрезвычайно трудно было нормально сесть даже имея выписанное место (мне свое пришлось отдать и хорошо еще администраторы принесли из буфета стул для меня). Когда еще сидел рядом с Кристиной Матвиенко и Леной Груевой (потом туда пришла Лена Захарова и мне пришлось переместиться), обратил их внимание, что даже Сергея Филина посадили в амфитеатре сбоку, тогда как для Цискаридзе нашли кресло в первых рядах партера. По возвращении домой все прочитали новости про Филина, которого только что видели на вечере - и после этого все события предстали в куда менее праздничном свете.
маски

"Путеводитель по оркестру" Б.Бриттена, "Дитя и волшебство" Равеля в Большом театре

Даже если "Путеводитель" приплюсовали к одноактной опере Равеля прежде всего для количества, такой комплект представляется довольно уместным: сначала показать возможности оркестра и рассказать о его составе, а затем продемонстрировать его уже непосредственно в действии. Но как ни радует, может быть, целевую аудиторию опуса компьютерная анимация (фигурки музыкальных инструментов раскладываются наподобие паззла, причем к буклету прилагается набор "собери оркестр", где ту же процедуру можно повторить в домашних условиях), для наглядности оркестрантам в нужные моменты следовало бы подниматься со своих мест - из партера не видно (тем более четырехлетним детям, раз уж для них все делается), кто когда играет. Не считая оформления, во всем остальном "Путеводитель" получился абсолютно традиционным, даже чересчур академичным - уж больно приторный мальчик в галстуке-бабочке из Школы-студии МХАТ, более демократичный образ чтеца лучше подходил бы к "продвинутому" сценографическому решению.

Но так или иначе, а основным "блюдом" на этом музыкальном утреннике, виделось мне, должен быть Равель. Некоторое время назад "Дитя и волшебство" в Большом уже ставили в концертном исполнении, хотя и оно было театрализовано. Но с тех пор, и не далее как с месяц назад, опережая большой, свою полноценную театральную версию выпустила "Новая опера" - довольно симпатичную по общему решению и более чем удовлетворительную по музыкальному качеству. То, что я увидел и услышал в Большом, скорее огорчило, хотя художник очень старался и что-то забавное в плане оформления, костюмов, общего решения образов ему придумать удалось. Героя сделали не совсем "дитем", а скорее даже подростком, несколько гопницкого вида, в олимпийке и бейсболки, шалости его тоже не так чтоб прямо детские - шутка ли, телевизор кипятком из чайника поливать, это уж натуральное вредительство, что, прежде всего, не вяжется с чисто детским, нарочито наивным характером персонажа. Комната мальчика расширяется, и пространство, увеличиваясь в масштабе, как будто распадается на элементы в духе современных Равелю художественных течений аналитического толка - в спектакле "Новой оперы" использовался тот же прием, но он касался в основном костюмов, в Большом же - сценографии, тогда как костюмы - как для дорогого утренника готовились. Некоторые милые - белочка, например (которой мальчик делает искусственное дыхание), или муравьи - да, смешные. Но в основном - аляповатые и напоминают недавнего "Мойдодыра", где тоже пляшут вещи, и уже неважно, как и под какое сопровождение. Что гораздо хуже, музыка Равеля, звучашая под детский гомон (это не показатель, однако факт: "Путеводитель по оркестру" целевая аудитория слушала не в пример внимательней), тоже как будто недалеко ушла от Подгайца, хотя в той же новооперной постановке Ян Латам-Кениг творит с партитурой Равеля чудеса сопоставимые с теми, с которыми сталкивается юный герой оперы. Присутствие воздушных гимнастов, на мой взгляд, излишне, тем более, что сразу и не поймешь, кого они изображают. На что меня бесят дети, но когда вокруг они дергали своих мам и бабушек вопросами (конечно вслух, а чего ж там, подумаешь, оркестр играет и певцы поют - благо мамы ничуть не возражали, а бабушки и подавно) - а это кто вышел? а это? - я раздражался, но поневоле задумывался: правда, а кто это? Получается, что "Путеводитель" Бриттена, номинально как бы добавочная, вступительная, просветительская часть диптиха удался более полноценным и в театральном плане, нежели призванная стать зрелищной, претендующая на статус детского блокбастера сказочная опера.
маски

"Видеодыры" и "Советский дизайн" в "Манеже"

Девять видеоинсталляций в дальнем углу нижнего этажа пользуются несравнимо меньшим интересом, чем груда старого хлама, так что можно спокойно и ходить, и посидеть-посмотреть, но и в самом деле, смотреть почти нечего. Мне по-настоящему понравилось только четырехэкранное видео Джулиана Розенфельда "Моя родина - это темный и облачный край", обыгрывающее образ леса в германской культурной мифологии. На одном экране - застывший перед чащей лесоруб с бензопилой в руках, на другой - дворник, напротив, активно подметающий скальную вершину, а на основной, третьей справа, разыгрывается сюрреалистический, но все-таки сюжет, так что я предпочел не тратить время зря на всю выставку, а вместо этого посмотреть одну стоящую работу целиком, и поскольку это видео, а не кино, пришлось смотреть с момента, который я застал, и до его повторения. Насколько я понимаю, если все же пытаться выстроить последовательность эпизодов, то начинать надо с буржуазной парочки, едущей через лес в дорогой машине, рассуждающей о лесе, о Гете и собирающейся вечером в оперу. Среди леса уже выстроен помост и оркестранты репетируют, а меж деревьями прогуливаются Гензель и Гретель и еще возникает некое демоническое, явно злобное и говорящее (но по-немецки, так что я не понял, что именно) существо, смахивающее на "невесту Чаки" (должно быть, тоже сказочный персонаж). Без волка никак, и волк бежит через лес, прибегает к отдыхающему посреди леса байкеру (тоже вот "ночной волк"), байкер по переносному телевизору смотрит передачу, где выступает некий лектор (его играет известный немецкий актер, забыл фамилию, он у Дрезена все время снимается), а затем байкер снова появляется уже на импровизированных подмостках в качестве оперного певца. Эпизоды перетекают один в другой как бы спонтанно, но логично - меня это в работе и привлекло. Еще одна хотя бы запоминающаяся вещь - черно-белый китайский видеоперформанс "Ночной страж", но он если чем и цепляет, то экзотикой. Остальное - просто фуфло, жульничество и шарлатанство, начиная с "Города ангелов" Марины Абрамович и Улая, 1983 года проект, сделанный в каком-то тайском монастыре. "Одиночка" - видео, где одиночество якобы попытались показать через предметы, но это скучно и глупо, а про алжирцев я принципиально не стал смотреть. Не понял также, в чем суть опуса, где на одном экране едет в инвалидном кресле актриса-транссексуал, а на экране напротив - искусственно созданный лесопарк, аннотация тоже что-то про невозможность коммуникации толкует, но это пошлость несносная, а кроме того, проектор одного из экранов, там где лесопарк, поломался и вместо пейзала показывал настроечную таблицу, трансуха же ехала в каталке сама по себе.

На "советском дизайне" толпа, и в основном, конечно, молодежь, которая экспонируемых предметов в быту не застала. Есть и постарше публика, наверное, пришли понастальгировать, но мало, да и было бы по чему плакать. Единственное, что меня позабавило - это неваляшка-мальчик и неваляшка-грибок, не запущенные в массовое производство, когда предпочтение отдали неваляшке-девочке. Остальное - киноафиши, плакаты, всякие мелкие финтифлюшки - меня не умиляют ничуть. У молодых, у подростков особенно, главный интерес вызывает уличный автомат для газировки, они еще понимают, куда клали трехкопеечные монеты, и откуда лилась вода, но не представляют, как работала мойка для граненых стаканов. Не говоря уже про вкус - меня какие-то девочки спросили, вкусно ли было. Ну что сказать - да, вкусно, учитывая отсутствие всякой альтернативы. Во время моего детства хотя бы пепси-кола появилась с фантой, и то лишь в Ленинграде и в Москве, а про всякое остальное, что сейчас норма и надоело уже - даже и мечтать не приходилось. Но с другой стороны, без всякого трепета, а чисто объективно - похожего по вкусу на газировку из автомата сейчас ничего нет. И еще она была очень сильно газированная, теперь это считается вредно.
маски

"Остров сокровищ" в КЦ "Измайлово"

Второй "Остров" за сезон, первый был в "Аквамарине" на "Кунцевской", и оказался на удивление приличным для своего уровня. Измайловский тоже ничего, но поплоше - и материал слабее, и оформление подешевле. Точнее, оформление сделано по новой моде, сейчас и в самых продвинутых театрах так делают: строят разборную декорацию, на которую как на фон проецируют сменные видеоинсталляции - но тут это как-то не очень изобретательно сделано, и сама конструкция чересчур простая, нижний этаж - разъемный, на верхнем открываются только некоторые панели. Хуже обстоят дела с музыкой и текстом, и кроме того, адаптация сюжета с введенным женским персонажем не кажется мне удачной. Если в кунцевском "Острове сокровищ" Джима Хокинса играет мальчик-подросток Аксельрод (притом опытный артист, успевший уже поработать в "Звуках музыки"), то в измайловском - молодой, но уже взрослый Байков, довольно милый, но возрастом явно старше своего персонажа. И в принципе, такому большенькому Джиму девочка впрямь не помешала бы, но уж очень топорно эта Энни, племянница сквайра Трелони, вписана в историю. Энни плывет за сокровищами вместе с остальными, заховавшись на корабле, и именно она, а не Джим, раскрывает пиратский заговор, подслушивая в корзинке - то есть функция Джима разделена на двух персонажей, отчего образ главного героя страдает, а искусственно придуманная героиня полноценнее не становится. И дальше с ней тоже приходится возится, а фантазии либреттистами не хватает. Финал, при котором Сильвер гибнет в извергающемся вулкане, а сокровища пропадают, за исключением золотого шлема, который участники экспедиции тоже умудряются посеять посреди моря, показался мне плоским и навязчиво моралистичным (мол, не имей сто рублей, а имей сто друзей, дружба и любовь - настоящие сокровища). Из приятных неожиданностей - Андрюшка Александрин в роли доктора Ливси. Я и не знал, что Александрин теперь в Измайлово подвизается, сначала глазам не поверил, его и узнать-то трудно в гриме и всклокоченной прическе. Впрочем, и Джим, и даже большинство пиратов из кордебалета - ничего, веселые, живенькие. Музыка бы повеселее, стишки бы позанятнее - вот чего этому проекту точно не помешало бы.
маски

"Пыльный день" С.Денисовой в ЦДР, реж. Саша Денисова

Хемингуэевско-фицджеральдовская или, если угодно, феллиниевско-бунюэлевская компания нарядных интеллектуалов выбирается за МКАД на пикник. Они долго ищут подходящее место, чтобы присесть, попадают под дождь, наконец, кое-как устраиваются. К ним присоединяется общий друг, телезвезда Влад Хрусталев. Костяк компании составляют бывшие однокурсники, двенадцать лет назад закончившие университет, так что формальный повод для пикника - "встреча выпускников". Личные разборки перемежаются с рассуждениями на общественно-политические темы, Эко и Кундера-Шмундера, а также Бродский - с протестными маршами и автозаками. Драматургия Денисовой может показаться аморфной, то есть она и в самом деле принципиально бесструктурная, безразмерная: "Пыльный день" длится два с половиной часа кряду, но мог бы продолжаться и все четыре, или наоборот, оказаться короче вдвое. Примечательно, что всплеск спроса на подобные бессобытийные драмы наблюдался в 1970-е, затем в 1990-е, и вот теперь снова, но вообще традиция идет, наверное, еще от Максима "Буревестника" Горького: семейно-любовный конфликт плюс конфликт идеологический, плюс социальное напряжение, и все это либо с холостыми выстрелами, либо по-настоящему кто из чудаков, варваров, дачников, детей солнца умрет, и символы, метафоры чаемых близких перемен. Вот в "Пыльном дне" персонаж Алексея Маслодудова в трубу дудит (не совсем в трубу, но уж точно и не в тромбон, как сказано в программке) - и будто из "Егора Булычова" доносится эхо. Заглавие тоже символичное, но для большей доходчивости одна из героинь разъясняет его в деталях, произносит почти что резонерский монолог, мол, мы поглощаем пыль, видимость кругом как в пыльный день, а потом иронически уточняет, что это куски из ее черновиков. Ирония и самоирония - главное, что отличает современный "Пыльный день" от аналогов из далекого и сравнительно недавнего прошлого, без насмешки над собой уже совершенно невозможно говорить с дне сегодняшнем всерьез. Тем более, что и вчера день был пыльный, и позавчера, и девять по десять, и дольше века.

На скромном деревянном вращающемся подиуме выстроена абстрактная металлоконструкция, которая сошла бы и за Арденнский лес, и за порушенную линию электропередач, и за остатки древней, либо современной, либо вовсе инопланетной цивилизации (художник Лариса Ломакина). Исполнители с азартом разыгрывают придуманные либо сконструированные драматургом ситуации, а Денисова умеет любую ситуацию осознать и подать как ситуацию драматическую: недавно в статье для "Русского репортера" она описала, не называя имен, один эпизод, участником которого я невольно стал, и совершенно не так, как на самом деле было, но зато концептуально встроила описанное в контекст материала. В "Пыльном дне" есть развернутая пародия на телешоу, разыгранная Владом Хрусталевым (Алексей Юдников), может показаться неоправданно длинной, хотя забавна сама по себе, но при отсутствии внешних хронологических координат и внутренние смещаются, этот вставной номер также мог быть еще длиннее или отсутствовать вовсе, он был бы необязателен для развития сюжета, а в отсутствии сквозного сюжета, несомненно, возможен и органичен. Микро-сюжеты пьесы - телеведущий-гей или "пидарас", как предпочитает, "называя вещи своими именами", выражаться сам Хрусталев, делает брачное предложение девушке, рисуя подробно и в красках перспективы как их "семейной жизни", так и ее альтернативную судьбу в случае отказа; девушка-студентка (ее играет Михаил Ефимов в декольтированном платье - Саша Денисова перед началом объясняет это обстоятельство тем, то репетировавшая поначалу актриса ушла из проекта, но насколько это вынужденный выбор, а насколько художественное решение - большой вопрос) переживает, что ее возлюбленный-преподаватель после двух месяцев романа в очередной раз вернулся к своей давней привязанности; в интеллигентские разборки, в полном соответствии с традицией, вклинивается человек из народа, то есть сначала это остающийся за сценой рыбак, которого потревожили гуляющие и который просто гонит их матерной бранью, а затем уже являющийся во плоти лесничий, благодаря шапке с сеткой-маской больше смахивающий на пасечника (и его играет Михаил Ефимов), тот сначала делает замечание за костер, а затем фотографируется с телезвездой и в результате телезвезда чуть не остается лежать на месте, простреленной из этого самого ружья насквозь, но уже не человеком из народа, конечно (как можно?!), а непосредственным участником интеллигентского шабаша. Спастись телезвезде удается ненадолго - спектакль венчает извлечение из выпуска новостей, в котором между репортажем об очередном "протесте" и прогнозом погоды, обещающий усиление жары, вклинивается сообщение про автоаварию, в которой погиб телеведущий Хрусталев и трое (девушка-студентка покинула сборище раньше) его пассажиров. Тут я не совсем понял - либо Хрусталев врал понта ради, что ездит исключительно с водителем, либо что-то не сходится в тексте пьесы, потому что жертв всего четыре, но то, что подобные бессобытийные трагикомедии должны заканчиваться именно смертью (может, не всеобщей, но кого-то одного) - это непременно.
маски

"Лика" А.Зурабова, реж. Ион Унгуряну, телеспектакль 1978 г.

Лика, героиня Евгении Симоновой - актриса, и среди фотографий ее в образах из разных пьес, помимо Нины Заречной из неосуществленной "Чайки", есть еще одна Лика, из "Моего бедного Марата" Арбузова. Пьеса Армена Зурабова выдержана в арбузовском духе, это камерная драма о странных перипетиях человеческой судьбы. Лика ушла от мужа, старшая сестра Нина (Лариса Малеванная) приехала уговаривать ее вернуться к семье, где уже есть маленький сын. Но Лика непреклонна, поскольку влюблена, и любовь открыла для нее новый мир, хотя предмет любви и не подозревает о том, какое чудо совершил, они просто вместе работают: он - режиссер, она - актриса, необходимая ему для определенной роли. Из разговора с сестрой, а прежде всего по песне "Терема", якобы написанной возлюбленным ее юности, Нина понимает, что Лика влюблена в человека, которого сама Нина когда-то оставила ради более благополучного и перспективного жениха, и сценарий, который столь впору пришелся Лике, создан на основе истории Нины, потому Лика и оказалась столь подходящей исполнительницей роли. Но тот человек продолжает писать Нине письма, а она на них не отвечает. Сюжет, конечно, чересчур "романтический", но телеспектакль имеет подзаголовок "современная притча", так что на убедительность в примитивном смысле не претендует. А мысли в "Лике" для своего времени высказываются смелые, да и для теперешнего тоже: женщина и мать, оставляющая мужа ради "сомнительного" увлечения, разъясняет свой поступок настолько доходчиво, что благополучно замужняя сестра начинает ей завидовать, осознавая, что совершила ошибку и потеряла свою настоящую жизнь - требованиям пропагандировать "семейные ценности" произведение явно не отвечает.
маски

"Странная драма" реж. Марсель Карне, 1937

"Когда пишешь ужасные вещи, происходят ужасные вещи". Я никогда не называю Марселя Карне в числе самых любимых своих кинорежиссеров только потому, что очень мало его фильмов видел. До сих пор всего три - "Набережную туманов", "Дети райка" и "чудесный визит". "Странная драма" - четвертый, самый ранний, снятый еще до "Набережной" по сценарию Жака Превера, который основан на какой-то прочно забытой книжке. Но смотрится "Странная драма" так, будто сделана сегодня и навсегда, проблематика актуальная, язык (не в пример Тарантине) невероятно свежий, художественные идеи и решения поражают оригинальностью, а уж до чего смешно - на что трудно меня рассмешить, но хохотал я без перерыва. "Странная драма" - криминальная абсурдистская комедия, предвещающая в основном англоязычные явления родственного характера, более поздние, уже американские вещи Хичкока, а из современных - братьев Коэнов. Но легче, тоньше, изящнее и намного смешнее. Главный герой - профессор-биолог, разоренный капризами жены и вынужденный содержать дом на гонорары от публикуемых под псевдонимом детективных романов. Причем замыслы романов ему подсказывает служанка, а та черпает их из историй влюбленного в нее молочника. Дальний родственник профессора, архиепископ-моралист, выступает с лекцией против, как выражаются сейчас православные борцы за нравственность, "антикультуры", и в частности решительно клеймит детективщика, не зная сам, что именно к нему напрашивается на ужин. Жена профессора почитает за лучшее спрятаться, чтобы не общаться с клириком, а тому приходит в голову, что хозяин дома убил жену, и вызывает полицию. Профессор и его жена вынуждены прятаться, снимая каморку в китайском квартале, но чтобы иметь возможность вернуться в дом и ухаживать за нуждающимися в поливке оранжерейными цветочками, вынужден выдавать себя за несуществующего писателя, которого сам же и придумал. А за писателем охотится убийца, считающий детективщика виновником своих бед - якобы на преступление толкают именно книги, но не зная друг друга, писатель и убийца умудряются подружиться, а убийца еще и поухаживать за писательской женой. Сценарист-поэт добивается дополнительного комического эффекта, помимо чисто ситуативного юмора, еще и за счет реплик-лейтмотивов. Как просто и точно Карне и Превер высмеивают глупость, ханжество и, что мне показалось важнее всего прочего сегодня, агрессию толпы: "народ" требует вздернуть профессора-убийцу, затем, когда невиновность биолога подтверждена, точно так же настаивает на казни архиепископа, оказавшегося крайним подозреваемым в им же самим затеянном расследовании - толпа жаждет крови, и ей все равно, чьей, и это не только для 1937 года актуально.
маски

"Веселая вдова" Ф.Легара в театре им. Станиславского и Немировича-Данченко, реж. Адольф Шапиро

Спектакль открывает сцена пышных похорон банкира Главари - заснеженное кладбище, усиженное черными воронами, дубовый массивный гроб, траурный марш духового оркестра, речи, обращенные к "браткам и сестрам" - и прикрытая тканью оркестровая яма. Но настроение моментально меняется, из ямы, помимо крупных светильников (отчасти загораживающих авансцену), приподнимается наряженный в розовое оркестр под управлением белофрачного Вольфа Горелика. В отличие от худрука Александра Тителя, недавно в Екатеринбурге поставившего "Бориса Годунова" как эсхатологическое пророчество, Адольф Шапиро, приближая "Веселую вдову" к более привычным реалиям, смотрит все-таки скорее в прошлое, хотя и сравнительно недавнее. Чиновники посольства президентской республики Понтеведро, которым бессменный национальный лидер еще сорок лет назад сказал "Вперед!", походят на партаппаратчиков, в пыжиковых шапках и с характерным для уроженцев восточной Украины выговором. Главная героиня впервые появляется из оркестровой ямы, в коктейльном черном платье - и наголо обритая (ну это, конечно, накладка, имитирующая голый череп, но все равно смотрится эффектно). Щеголяет Ганна также и несколько рабоче-крестьянскими манерами, не скрывая, а напротив, выпячивая свое простое происхождение. Дмитрий Зуев в роли графа Данило, с одной стороны, несколько молод для опытного ловеласа, с другой, ему еще больше, чем Ирине Ващенко в партии Ганны Главари, не хватает голоса. Вообще мне показалось, то ли звук отстроен неидеально, то ли какие-то еще проблемы, но вокал до зала доходит плохо, в отличие от оркестра, при том что оркестр работает очень аккуратно, не заглушая певцов. Зато оформление поражает пышностью, во многих моментах явно избыточной. Вечеринка в "народном" стиле у Ганны превращается в отдельный перформанс, со стилизованными ярангами на искусственном снегу (пригодилось покрытие из пролога, не пропадать же добру), с неоновыми деревьями, с массовкой, одетой в какие-то чуть ли не эскимосские костюмы, один из дуэтов решен как комическое "катание на лодках" (по снегу), а когда с колосников спустился муляж сердечный мышцы и на его красную поверхность начали еще и проецировать черно-белое видео, я почти забыл про музыку; сама Ганна уже с прической, хотя в третьем акте, следующим за вторым без перерыва, у Ганны на голове уже парик, одновременно похожий на копну и на гриву. Сценография третьего акта необычайно эффектна - Ганна будто бы распорядилась реконструировать один в один интерьер любимого ресторана Данило, и "Максим" воздвигнут на панелях, возносясь над сценой и оркестром на несколько метров. Некоторые номера звучат на немецком, большинство - по-русски на новые стихи Вадима Жука. Диалоги тоже переписаны режиссером, в них проскакивают цитаты из "Бородино" Лермонтова (ведь понтеведрийская братия протиостоит натиску французов на вдову), цыганские романсы, фразочки и мотивчики из Чайковского, Кальмана, даже Паулса - все эти интеллигентские приколы Шапиро и Жука, на мой взгляд, сильно утяжеляют спектакль, которому, при всех драматургических и сценографических новоротах, пока что не хватает динамики, энергичности и настоящей живости.