December 14th, 2012

маски

"Родные поля" реж. Борис Бабочкин, Анатолий Босулаев, 1944

Марголиту на ТВ, да и вообще по жизни, присущ перебор по части дешевых визуальных эффектов и общего интонационного пафоса, прием с медленно гаснущей лампочкой на телеэкране выглядит просто смехотворно, но нельзя не отдать должное, и в программах ММКФ "Социалистический авангардизм", и в своей телевизионной "коллекции" он показывает редкие и стоящие вещи. "Родные поля" - с одной стороны, тупая сталинская агитка про колхоз в период начала войны, когда самоотверженные труженики села сдают в фонд обороны пудами пшеницу и тысячами деньги. Откуда у колхозников, работающих за трудодни, такие запасы, даже не уточняется. Но сверхсознательные колхозники обижаются на председателя (Бабочкина), что не спросясь их, в фонд обороны перечислил от колхоза 40 тыщ деньгами, и в порые энтузиазма подписываются на 100. Даже смоленские эвакуированные бабы со скотиной (вот это уж полный бред - у меня бабушка и мама с тетей пережили немцев в Смоленской области, никто и не думал их эвакуировать, да и когда было то?) - сдают по 10 пудов хлеба с девки. С другой стороны, и Марголит очень толково это подчеркивает, по эстетике "Родные поля" во многом опережают свое время и ближе к середине 1950-х, чем к середине 1940-х, тут и колхоз имени Пушкина, а не имени Кагановича, и действуют колхозники хоть и под крылом партийным, но по собственной инициативе, и вредоносная бабка Лизка, жадная склочница, не в расход идет, не к стенке, а сдает в общий фонд кровные 500 рублей. Бабочкин сам играет председателя Выборнова, который просится на фронт, но партия отпускает его только после того, как приходит демобилизованный односельчанин на замену, а председатель получает похоронку на сына. И смоленская Дуня, прежде отказывавшая председателю в любви, на прощание признается, что будет ждать - ну а он обещает вернуться. Мой дед-дурак тоже ушел добровольцем и обещал вернуться - так и не нашли места, где он сгинул неизвестно за что.
маски

"Ноктюрн" А.Раппа в МТЮЗе, реж. Кама Гинкас

Гинкас так давно не осваивал малых пространств, а все ставил на большую сцену и большой зал, что по его камерным спектаклям я соскучился, а фойе второго этажа МТЮЗа Гинкас последний раз задействовал еще в "Золотом петушке". И монопьесу превращать в многофигурное, полифоническое театральное повествование Гинкас умеет как никто, он делал это совсем недавно в "Записках сумасшедшего", а до того в "Комнате смеха". Но "Ноктюрн", при том что это режиссерски мастерски выстроенная и блестяще актерски исполненная, Игорем Гординым прежде всего, вещь, оставил меня в некотором замешательстве. Я специально уточнил насчет материала - монопьеса 2002 года, недавно переведенная Джоном Фридманом и адаптированная Максимом Курочкиным, сочинение Адама Раппа впервые ставится в Москве, хотя у себя в Америке он вроде бы очень популярен. Что для себя нашел в этой банальной поделке Гинкас - я не уловил. У многих претензии были к "Шутам Шекспировым", совершенно иного плана произведению - а я смотрел "Шутов" в состоянии, близком к эйфории. На "Ноктюрне" же приходилось заставлять себя хоть как-то концентрироваться - удавалось с переменным, если честно, успехом.

Сама по себе история героя, который в 17-летнем возрасте случайно сбил насмерть машиной 9-летнюю сестренку, после чего покинул родительский дом и снова встретился с уже умирающим от рака отцом, который к тому времени расстался с его матерью - по совести сказать, не просто не слишком увлекательна, но и не особенно оригинальна, а "диалектикак души" невольного убийцы не цепляет, не трогает и не будоражит. Стилистические игры внутри текста, переключение повествования с первого лица на третье, с прошедшего времени на настоящее и обратно - чисто формальные, выхолощенные штучки, опять же третьей свежести. А рассуждения про импотенцию просто невыносимы - по сути, если разгрести режиссерскую фантазию и словесную шелуху драматурга, выходит, что эрекция у героя пропала от того, что он не мог простить себе случайное убийство сестры, и так до 32 лет остался девственником, хотя девушка честно пыталась возбудить его оральным способом. Можно скольку угодно ставить вокруг зассанного матраса манекенов, и даже по большей части безголовых - все это не делает эпизод их "неудачного свидания" менее убогим.

Гинкас "аранжирует" монолог, помимо включения непосредственно в действие остальных персонажей - матери, отца, сестры, девушки, помогающей начинающему писателю издать автобиографический роман - но даже в этом его почерк узнаваем лишь моментами: например, расколотый бейсбольный битой арбуз и клякса майонеза на листе бумаге - через этот "натюрморт" рассказана и показана смерть девочки - или впечатанный в стену гипсокартона рояль... Впрочем, нет, конечно, Гинкас присутствует в каждом штрихе своего спектакля, начиная с объявления "концерта" актрисой, играющей мать, о начале "концерта". Но пианист за роялем (юный Тихон Хренников, если это не шутка в программке, конечно), и "Ноктюрн" Грига, давший название спектаклю и определивший одновременно его жанр, и все прочее, вплоть до совсем уж в тупик поставившего меня подсвеченного искусственного снега в финале (подобной пошлости ожидаешь где угодно - но не у Гинкаса) - это до такой степени "не Гинкас", не тот, во всяком случае, Гинкас, которого я обожаю и которого ожидаю от каждой новой его премьеры, что становится ужасно обидно.

В другом каком-нибудь театре, за подписью любого режиссера, известного или не очень, тот же самый "Ноктюрн" я бы посчитал нормальным, достойным, приличным продуктом, ну пускай и невозможно скучным (если называть вещи своими именами). Но по отношению к работе Гинкаса эпитеты "достойный" и "приличный" - не то что не комплиментарны, а скорее оскорбительны. Подходя же к "Ноктюрну" с обычными для Гинкаса мерками, можно только огорчаться, что усилия выдающегося художника, его мастерство приложены к материалу, который, пожалуй, и вовсе никакого внимания не заслужил.