October 30th, 2012

маски

Валерий Афанасьев в БЗК и КЗЧ, ГАСО, дир. Владимир Юровский

Приезд "французского" пианиста, композитора и музыкального деятеля Афанасьева - событие, взволновавшее массы: усесться в консерваторском зале удалось едва-едва, но и пропускать не хотелось, тем более, что живьем я его раньше не слушал. Правда, только за последнее время несколько раз попадал на запись его выступления по ТВ в том же БЗК с 15-й, что ли, сонатой Бетховена, и некоторое представление о специфической манере исполнителя имел. И все равно оказался не совсем готов к тому, что услышал. Ну сначала после трех коротких оркестрованных прелюдий Дебюсси (концерт филармонический, но проходил официально в рамках консерваторского фестиваля "Дебюсси и его время", хотя к Дебюсси, по большому счету, ни даже к "его времени" отношения прямого не имел) с полчаса выдвигали рояль - ужасно муторная, хуже чем обычно, процедура. А потом Афанасьев так же муторно играл с Юровским 9-й концерт Моцарта. Ну и зачем нужны были все эти немыслимые паузы, неоправданные пиано и пианиссимо, вслушиваясь в которые, я только нажил головную боль, ничего не получив взамен?! Это ж не Шуман и не поздние романтики, а всего лишь ранний Моцарт, ради чего все эти изыски, заморочки, избыточные нюансы? На второй части просто сдохнуть можно было от скуки, да и в целом Моцарт прозвучал невыносимо занудно. Сыграть то же самое проще, быстрее и ровнее, без излишних крещендо-диминуэндо - и намного вышло б лучше. Вот когда на бис Афанасьев вышел с еще одной, но уже в оригинальном варианте для фортепиано соло, прелюдией Дебюсси, там был смысл искать подтексты - только уже поезд ушел, треть зала успела разбежаться на антракт, пока остальные восторженно хлопали. Нет, своя прелесть в том, что Афанасьеву необходимо каждую ноту приласкать, приголубить, тоже присутствует, и я вообще считаю, что излишне медленный тем в любом случае достойнее, чем излишне быстрый, но надо же чувствовать разумные пределы в рамках стиля эпохи, а не только собственного видения. Все у Афанасьева точно и четко с точки зрения его, не люблю это понятие, "интерпретации" - но сама интерпретация не кажется мне не то что убедительной, но и какой-то малоинтересной. Во втором отделении Юровский играл 5-ю симфонию Малера, которая в таком варианте тоже меня не устроила - прекрасно прозвучало хрестоматийное Адажиетто, но первые две части словно не Малера играл именитый оркестр, а шарманку завели на ресторанный шлягер, к третьей что-то прояснилось, а к финалу опять сошло до шарманки.

Два дня подряд мурыжить, хотя бы и на разных площадках, 5-ю симфонию Малера, со стороны Юровского мало того, что неприлично, еще и неумно - однако программа у Афанасьева-то в первых отделениях концертов не совпадала, а послушать его побольше, несмотря ни на что, хотелось, не ради удовольствия, так из интереса понять, насколько он прав, до какой степени его подход возможен, уместен в отношении к разным авторам. В КЗЧ на следующий день и народу набежало не так много, вероятно, напугались 3-й симфонии-"Эсхатофонии" Валентина Сильвестрова, сочинения 1966 года, в России исполняемого вроде бы впервые. Юровский, по примеру Рождественского, предварял музицирование вступительным словом, и так хорошо, со ссылками на Гераклита, все разобъяснил про жизнь серийных элементов, разбивающихся о потоки хаоса ударной группы, что воспроизведение собственно трехчастного 20-минутного произведения после столь блестящего спича могло показаться необязательным, а сама музыка - прикладной. Сказано было много важного, но сочинение, в сущности - обыкновенное для атонального симфонического формата, с периода создания "Эсхатофонии" академический симфонизм не только ушел далеко вперед, но и успел вернуться обратно с перехлестом, так что 3-я симфония Сильвестрова по сегодняшним меркам - дважды пройденный в обоих направлениях этап, а что до всяческой эсхатологии, и в частности -"фонии", то в наши дни ее производство поставлено на конвейер. Так или иначе, я воспользовался возможностью сесть в первый ряд под носом у солиста и вблизи разглядеть, как он "ласкает" клавиши своими пальцами-щупальцами. Но манерный Бетховен стоит занудного Моцарта - по-эстрадному забойный финал Перфого фортепианного концерта они с Юровским, правда, отыграли живенько, но первые две части - те же "изыски": пианиссимо к месту и не к месту, паузы, ферматы, "плавающие" темпы. Я вот не знаю, что лучше, то есть что хуже - псевдо-утонченность Афанасьева или, противоположная крайность, вульгарная, показушная "виртуозность" Мацуева: один сосредоточенный "колдун", другой безголовый "барабанщик", а в результате противоположности поразительным образом сходятся в небрежности по отношению к материалу (впрочем, помимо несопоставимого количества погрешностей, еще и принципиально различной природы: у Афанасьева - от избыточного умствования, у Мацуева - от обыкновенной тупости). Что-то Афанасьев снова играл на бис - коль скоро накануне в БЗК он выбрал Дебюсси, то здесь в КЗЧ, логично предположить, Сильвестрова - тихую минималистскую вещицу (вне всякого контекста услышав подобное, я бы подумал на Пярта). Зато Пятая симфония Малера прозвучала не в пример осмысленнее, чем днем раньше - а может просто сказалась инертность как исполнения, так и восприятия, и со второй попытки оно как-то легче прошло. Ну а сама по себе Пятая, хоть и надоела, неотвязная, до смерти - все-таки прекрасна.
маски

"Стальная бабочка" реж. Ренат Давлетьяров

Как узнал про банкет в "Метелице", сразу загорелся, пускай это совсем уже не та "Метелица", о которой я каждодневно вспоминаю, забыть не могу - все равно. Но неприлично же проситься сразу на банкет, а вечера у меня и без того забиты, совсем не до кинопремьер, так что пошел на дневной пресс-показ - для очистки совести. А хорошее кино оказалось, Князенька подтверждает, причем совершенно бескорыстно - он на пресс-показ пришел прямо с вокзала, вернулся из Киева с кинофестиваля "Молодость" и там на банкетах до того поправился, что московские ему уже не в корм.

Давлетьяров взялся за проект как режиссер после того, как вынужден был уволить одного за вторым двух нанятых постановщиков, но у него и предыдущий опыт с комедией "Моя безумная семья" оказался удачным, и с драмой-триллером "Стальная бабочка" - более чем. Формально это детектив про поиски маньяка-убийцы, который в Измайловском парке (не назван, но угадывается) придушил трех девочек-подростков. Беглую детдомовку Чумакову, проще Чуму (Дарья Мельникова), опер Ханин (Анатолий Белый) рассчитывает использовать как приманку, и для этого даже вызволяет ее из лап инспекторши (небольшая, но колоритная роль Елены Галибиной), твердо намеренную засадить мерзавку в колонию. Но Чума не привыкла, чтоб ее использовали, она ставит свои условия, и Ханин вынужден держать маленькую негодяйку у себя дома. А та привязывается к менту, считает себя его невестой и грозит "законную", приходящую по субботам подружку Ханина (Дарья Мороз) порезать, ведь у Чумы есть складной нож - стальная бабочка, но кто же виноват.

Помимо кинематографических ассоциаций, которых можно накидать массу (Давлетьяров признался, что самая для него неожиданная - "Девушка с татуировкой дракона" Финчера), возникает важная драматургическая, и вряд ли случайно, что крепкий сценарий, написанный Юрием Коротковым в соавторстве с Натальей Ворожбит, очень явственно напоминает историю из "Наташиной мечты" Ярославы Пулинович: детдомовка привязывается к взрослому и самостоятельному мужику (у Пулинович - журналист, у Короткова с Ворожбит - следователь), тот воспринимает ее как ребенка и чуть ли не приблудного котенка, а она в отместку нападает на его настоящую, скажем так, возлюбленную. Тем более этот момент важен, что детективная интрига режиссера волновала постольку-поскольку и с ней он разделывается легко (маньяком оказалсяCollapse )
маски

Дмитрий Быков "Икс"

Самый короткий на сегодняшний момент роман Быкова, по объему скорее повестушка в сравнении с обычными быковскими форматами. И самый недоделанный, несмотря на то, что в печать был сдан с опозданием - пока Дмитрий Львович водил хороводы на площадях, все сроки прошли. Смахивает на эскиз, из которого мог бы вырасти том не худее "Остромова" как минимум. В "Иксе" даже появляются некоторые имена и фамилии, уже фигурировавшие в том же "Остромове" или в "Орфографии", например, Клингенмайер, хотя, скажем, Горький, в "Орфографии" упоминавшийся под псевдонимом Хламида, здесь просто Максимыч. И самое любопытное: книга Быкова о том, что у литературного текста может быть не один автор, как два, и эти двое - разные личности в одном и том же человеке, а точнее, разные люди в одном и том же теле, поразительное сходство (не в пример всем предыдущим беллетристическим опусам Быкова) имеет с другим популярным автором.

Быков как будто сознательно продолжает линию "литерных" романов Пелевина, всех эти "Пи", "Ви", "Ти" и проч., и подобно "Чапаеву и Пустоте", в "Иксе" речь идет о параллельной, фантасмагорической, притчевой, но связанной с гражданской войной истории вполне реального человека, писателя, автора известной книги. Параллели между Шелестовым и Шолоховым, правда, по возможности опосредованы, помимо самого писателя, переименован и его роман - "Тихий Дон" называется "Порогами", и другие известные сочинения. Современники Шолохова скрыты за более или менее прозрачными кличками - Эрдман превратился в Гердмана, ну и так далее, а какие-то представляют собой образы собирательные, обобщенные, да и хронология событий в "Иксе" смещена, исторические факты комбинируются, что совершенно естественно для беллетристики, и для беллетризованной публицистики как ее разновидности, достаточно произвольно: тот же Гердман-Эрдман еще язвит свободно по кабакам насчет эпопеи "Обивая пороги", когда Бернард Шоу уже приезжает в Союз знакомиться с достижениями социализма и с автором "Порогов", хотя в целом внутренняя хронология романа укладывается в большой период от предвоенного 1913-го до предвоенного 1940-го, не считая, как мне показалось, попросту лишнего куска из 1956-го года (про незадавшееся интервью молодого журналюги, будущего беллетриста-почвенника, с мэтром советской прозы), и ну совсем избыточного, словно по заказу редакции написанного довеска, задним числом разъясняющего на бытовом, реалистическом уровне, как случилось, что белый офицер после ранения и потери памяти стал красным казаком.

Появление в "Иксе" Бернарда Шоу - отдельный, практически вставной фельетон, очень смешной, уместный для общего замысла, но в повествовательном плане также необязательный. Основной же сюжет крутится вокруг авторства казачьей саги "Пороги". Редактор Муразова, бывшая комиссарша, а до того поэтесса-декадентка, еще по первому тому делает вывод, который у Быкова по обыкновению подается не через прямую, а через косвенную речь, но все-таки приписывается не автору, а персонажу: "Это была первая книга про недавнее время, действительно хорошо написанная". Довольно спорное само по себе замечание - в 1920-е годы много было книг хороших и разных, что достоинств "Тихого Дона", допустим, не умаляет - но чего не скажешь ради придания рассказу большей динамики. Вот с динамикой у Быкова как никогда в "Иксе" плохо: весь сюжетец - на короткую новеллу едва ли тянет: Шелестов, конечно, не плагиатор, он не крал чужую рукопись, это его собственная рукопись, но в ужасной мясорубке под Ракитной его "предшественник", тот, кем он был до гражданской войны, фактически погиб, а то, что осталось от него - уже совсем другой человек, другая личность. Психиатру Дехтереву удается эту личность в конце 1930-х годов извлечь с помощью реконструированного кодового текста, да и шизофрения гражданской войны уже отходит в прошлое накануне войны новой, следующей, неизбежной. Собственно, это все, вся история. На нее нанизывается фельетон про Бернарда Шоу в колхозе, где ему показывают несъедобный красный огурец и непригодную в дело, но очень большую свинью (фельетончик, надо лишний раз признать, забойный, отчасти стилизованный под "колхозную" прозу Андрея Платонова), изыскания психиатра Дехтерева и приключения одного его пациента в вымышленном мире Капоэре. Что касается Капоэра - это как раз тот сюжетный план, где быковская манера очень близко подходит к пелевинской, почти смыкается. Но важно обозначить различие: для Пелевина параллельные миры - физическая, ну то есть метафизическая реальность (для Пелевина как автора, присутствующего в тексте, а не как некоего сочинителя, возможно, вовсе не существующего), а для Быкова - чисто формальный прием, оттого фантастика в быковских текстах всегда, а в "Иксе" особенно, столь искусственна и неубедительна. И вывод его - "мы все пишем по чужой рукописи и все, что мы печатаем, - палимпсест" - не настолько оригинален, чтобы его одного было достаточно на целую, пусть относительно недлинную книжку. А может мне так кажется, потому что про людей-"кентавров", застрявших между мирами и эпохами, я сам писал задолго до Быкова, только не в беллетристическом, а в исследовательском ключе:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2192611.html#cutid1

Поэтому, наверное, и характерные, слегка туповатые, на интеллигентов рассчитанные быковские каламбурчики типа "попал он в точку, в какую лучше не попадать", в новом его романе как-то особенно раздражают. Банальная и не новая мысль о двойственной природе литературных текстов и их авторов на сломе времен оформлена в слабую, рыхлую повествовательную прозу, да еще к тому же волей-неволей провоцирующую на подозрения, что и сам Быков, подобно персонажу романа, написал своей "Икс" поверх чужого - пелевинского - сочинения, с той разницей, что Шелестов (будем считать, что Шолохов) талантливее своего "предшественника", а "Иксу" далеко даже до "Чапаева и Пустоты", не говоря уже про лучшую пока что у Пелевина книгу "t", где аналогичные мотивы развиваются с виртуозностью, нехарактерной и для более удачных опусов Быкова. Ну и в довершение всего правописание неизвестной переменной в быковской орфографии слишком догматично, его интеллигентское начетничество, неспособность пусть не оторваться, не отказаться от вбитых за много поколений в его голову штампов, но хотя бы по-писательски, художественно приподняться над ними. А Шолохов, между прочим, и не в лучших своих вещах типа "Науки ненависти" умел.