October 18th, 2012

маски

"Глаз шторма" реж. Фред Скепси в "35 мм"

Шарлотта Рэмплинг в последнее время раздражает едва ли не больше, чем Джулия Робертс - ту я, по крайней мере, нечасто вижу, а эта повсюду, куда ни плюнь, может возникнуть в картине, снятой на любом континенте на любом языке, коммерческой или артхаусной. "Глаз шторма" - продукт австралийский, аннотация сравнивает его с "Гибелью богов" Висконти, тоже в связи с Рэмплинг, помимо тематики, но хотя и "Гибель богов" фуфло полное, мне на ум пришел скорее "Последний срок" Валентина Распутина. Только героиня Рэмплинг - не хранительница православной нравственности, а богатая старуха в маразме после инсульта, к которой напоследок приезжают в ожидании наследства взрослые, да что там, престарелые дети: сын - театральный режиссер, некогда знаменитый, но с поломанной карьерой, и дочь, вышедшая замуж за аристократа, но не слишком удачно. Намного ближе родных детей бабульке ее прислуга - домоправительница-немка, по старой памяти из последних сил отплясывающая ей кабаретные танцы 1920-30х годов на своих варикозных ногах, и сиделки, дневная и ночная. Сын хозяйки богатого дома путается с одной из сиделок - недолго и без особых последствий, беременность бабенки оказалась мнимой и она переключила свое внимание обратно на садовника, как и предполагала изначально старуха. Сама маразматичка, когда не помыкает ближними, пребывает в прошлом, в своих романтических и отчасти эротических воспоминаний. Дети ее забросили и думают только о деньгах, мамаша, правда, тоже не была ангелам и крови им, особенно дочери, попортила немало. Старый адвокат, друг семьи, все-таки устраивает завещание в пользу прямых наследников, хотя вконец выжившая из ума старуха готова отписать имущество хоть экономке, хоть тому же адвокату. Экономке вообще как-то не повезло - прежде, чем преставиться, бабка успела ей нагрубить незаслуженно, и та вскрыла себе вены, а ведь адвокат позаботился, чтоб немка и после смерти нанимательницы осталась при доме. В общем, история распада семьи (мотив гниения навязчиво сопровождается появлением в кадре то червей, то мух...) претендует на масштаб античной трагедией, но даже скорее театральная, чем киношная манера игры актеров (в ролях "детей" - Джуди Дэвис и Джеффри Раш, а Рэмплинг - естественно, мамаша), острая, выпуклая, как говорится, "характерная", не делает ее менее банальной. Глаз шторма - это, насколько я понимаю, самая сердцевина бури, где тишина и покой, когда вокруг штормит. Воспоминания о шторме постоянно преследуют старую Элизабет, но весь фильм настолько спокойный, и несмотря на отдельные кульминационные, ударные моменты анемичный, что не то что на трагедию, на притчу, но и на семейную драму не тянет. Подумаешь: детки решили упечь богатую мать в заведение для престарелых, а она их опередила и всем утерла нос.
маски

"Это тоже я" в Школе-студии МХАТ, реж. Дмитрий Брусникин, Юрий Квятковский и др.

Студенты Брусникина только-только начали второй год обучения, а их спектакль, выросший из экзаменационных первокурснических показов, уж включен в репертуар театра "Практика". Но в "Практике" он идет вечерами, что для меня создает определенную проблему, а в Школе-студии его показывали днем, и это, с одной стороны, легче, а с другой, сесть удалось только на полу - ну сесть-то на пол я еще могу кое-как, а встать уже сложнее. И тем не менее я не заметил, как прошло почти два с половиной часа - ну еще, правда, десять минут антракт (первый спектакль "Практики" с перерывом, кстати). После провинциального убожества додинских "Трех сестер" с облезлыми перестарками в ролях молодых чеховских персонажей смотреть на второкурсников приятно вдвойне, но даже если сравнивать "Это тоже я" с другими удачными студенческими спектаклями, работа выделяется. Не структурой - структура обычная для учебной постановки: новеллы-портреты, построенные на наблюдениям (вербатим, реализованный этюдным методом) перемежаются пародийными музыкальными номерами на песни разных лет, от Аль Бано до Янки Дягилевой, от шульженко до Агузаровой. Откуда возникла Дягилева, я не понимаю, участники проекта родились позже, чем она умерла, для моих ровесников такая ерунда что-то значила, а они-то про это и знать не должны. А у Брусникина какое-то пристрастие к Агузаровой, на ее шлягерах конца 1980-х строилось и музыкальное оформление замечательного спектакля "Он в Аргентине", жизнь которого оборвалась, не успев как следует начаться, но, видимо, именно с набором курса в Школе-студии у Брусникина открылось новое дыхание. С остальными педагогами они из отдельных показов собрали полноценное произведение.

Концептуально "Это тоже я" мне не кажется опусом выдающимся в том плане, что узнавать себя, как то предполагает заглавие, в этой разномастной толпе не хочется. Но портреты - и частные, и общий, коллективный "слепок" так называемого "народа", - яркие и точные: двенадцатилетняя девочка, полоумная бабка, приезжие из Казахстана, Астрахани и Владивостока, московские лесбиянки (вот что меня только удивило: в спектакле есть история пары молодых лесбияночек, еще одна отдельная лесбиянка со своим мемуаром и две подруги, которые за десять лет любовью не занимались, но "больше чем подруги" - и ни одного гея при том, странный перекос), женщина-менеджер средних лет, отец-одиночка, проститутка-наркоманка, сумасшедший поэт-монархист, матерая оппозиционерка (а вот что мне близко и симпатично - студенты в своих наблюдениях одинаково беспристрастны к ментам и к "несогласным", к выжившим из ума старикам и безмозглому от природы молодняку, так что остро-политические высказывания, звучащие из их уст, с поправкой на характеры персонажей, их озвучивающих, приобретают массу оттенков смысла).

Коллаж получается занятный, но, как бы выразиться помягче, поделикатнее - неприглядный. Никто не хочет представить вместо живых существ ходячие карикатуры, но существа таковы, что никакой карикатурист не нужен и не способен был выдумать подобный цирк уродов, этот цирк (из числа клоунов которого, вот это правда, я не исключаю и себя) можно только увидеть, умом не понять, и ужаснуться либо посмеяться. В данном случае больше смеха, чем ужаса (ну ведь молодые совсем люди, успеют еще), хотя вроде вопросы "интервьюируемым" задаются серьезные - про то, что будет после смерти, про конец света, про лучшие воспоминания детства. Но когда эти, которые будто бы "тоже я", начинают вспоминать, сразу понятно - я сам по себе урод, с ними ничего общего, слава Богу. Зато исполнители, даром что второй курс, уже узнаваемы - они и в постановке "Франциска" недавно участвовали мимансом, а один мальчик сыграл главную роль в "Чужаках" на сцене филиала театра им. Пушкина. Но мальчики, допустим, на многих курсах всех театральных учебных заведений имеются неплохие, а вот брусникинские девочки - ух что за девочки, давно ничего интереснее не встречалось. Обычно студентки, на ранних курсах и подавно, все однообразные, если и раскрывается в них что-то, то уже на выпуске или позже, а тут - цветник. Имен-фамилий не знаю, запоминал по персонажам, но практически каждая уже сформировалась как актриса. Большая часть образов - бомжи, старики, митингующие и проч. - случайно встреченные, а может и собирательные, но некоторые - реальные и знакомые: Хихус там какой-нибудь, и вот Живиле Монтвилайте (когда-то она ставила инсценировку "Шлема ужаса" Пелевина, я спектакля не видел, но имя режиссера запомнил, потом долго до сей поры о ней ничего не слыхал, а она, моя ровесница, живет себе в Москве, оказывается) играет девушка, которая потом выходит с "Тремя вальсами" Шульженко - просто отлично сделанная роль, и сама Монтвилайте, наверное, интересная, но как драматургически выстроен дуэт (Живиле Монтвилайте и Владимир Месхи - о нем я прежде не знал, но по сюжету ясно, что он на протяжении последних лет ее гражданский муж, на 16 лет старше), отношения внутри пары (мужской персонаж - анемичный, пришибленный слегка, а женщина энергичная, заводная, и, следует отметить особо, русский мат с прибалтийским акцентом выходит до жути сексуальным) - высший актерский, да и режиссерский пилотаж.
маски

Николай Фердинандов и Армандо Реверон, Тверская картинная галерея в Инженерном корпусе ГТГ

Как говорил персонаж Достоевского, "муж в дверь, а жена тоже куда-то поехала". Ну я ничего особенного от Тверского собрания и не ждал, тем более, что Тверь в Третьяковке представляет коллекцию самого малоинтересного лично для меня периода конца 18-первой половины 19 века. Коллекция, естественно, создавалась в 1920-е на основе разграбленных частных собраний, а стало быть, отражает вкусы провинциальных "ценителей изящного": много портретов, в лучшем случае Боровиковского или там Тропинина (тропининская "Пряха", кстати - ничего себе), а в основном второй и третий сорт. Пейзажи - итальянские, в том числе венецианские зарисоки Айвазовского, Сильвестр Щедрин опять же с Италией, живописцы третьего ряда. Из громких имен 19 века, помимо Тропинина и Айвазовского - приличный Венецианов ("Портрет Милюкова" и "Пастушок с дудкой"), дочка Венецианова Александра (с картинкой в голландском духе "Почтовая станция"). Из менее растиражированных - неплохие вещи Алексея Тыранова, в том числе его автопортрет в 17-летнем возрасте и "Спящий мальчик" Никифора Крылова, тоже портрет Тыранова. А так - салонная живопись Ивана-Людвига Шульца, несколько убогих бронзовых бюстов, включая скульптурный портрет Пушкина, датированный 1837 годом (стало быть, созданный на волне впечатлений от дуэли и смерти, но непосредственно к оригиналу отношения не имеющий) и множество анонимных картин, как пейзажных, так и с "народными типажами", но сугубо академических по стилистике.

Выставка Николая Фердинандова и Армандо Реверона открылась раньше, но я ее посмотрел только сейчас, заодно с тверской, и, конечно, после Венецианова обрадуешься и Фердинандову, по крайней мере это двадцатый век, пусть и третий сорт, хотя в целом проект - чисто политический. Фердинандов после начала Первой мировой не возвращался в Россию, обосновался в Венесуэле, где в 1916-м познакомился с Ревероном и тот стал его типа того учеником. Но представленные на выставке работы не пересекаются хронологически вообще: Фердинандов умер от туберкулеза в 1925-м и показывают его позднейшие произведения, с конца 1910-х, а из девяти полотен Реверона только одно относится к 1929-му году, остальные и вовсе 1930-1950-х, да и 1950-х тоже одно, художник к этому времени уже окончательно свихнулся. Ловец жемчуга и дизайнер ювелирных поделок, в своей собственно живописно-графической практике Фердинандов застрял между разных, более или менее умеренных художественных тендений своей эпохи и предшествующих - ар-деко, символизмом, постимпрессионизмом. На выставке есть и портреты, в том числе автопортрет, есть аллегорическая "Обнаженная с яблоком" и салонно-декоративный "Ноктюрн. Пьеро и Коломбина", но в основном пейзажи, и немало среди них кладбищенских - кладбища как воображаемые (эскизы к сценографии "Синей птицы" Метерлинка), так и реальные ("Рассвет над кладбищем "Дети Бога"). Единственное точка пересечения двух имен непосредственно в представленных работах - пейзажная зарисовка Фердинандова "Сахарный тростник рядом с домом Армандо Реверона" 1919 года - то есть не изображение Реверона, и даже не его дома, а сахарного тростника рядом, однако должно подчеркивать близость ученика с учителем, а через них и родство России с Венесуэлой, хотя близость можно обнаружить разве только в отсталости, ущербности и непреходящей нищете. живописью Реверона - ничего общего не только хронологически, но и стилистически. Реверон, может, и главный венесуэльский художник 20 века - но тогда это больше говорит об уровне развития изобразительного искусства Венесуэлы, чем о Ревероне персонально. Тоже пейзажи ("Синий пейзаж" 1929, "Пейзаж с локомотивом", "Пейзаж с виноградной лозой"), женские портреты ("Хуанита в розовом", "Маха лежащая"), один автопортрет "с бородой и куклами" (1949) - все розово-дымчатое, размытое, не раздражающее глаз, но ничего выдающегося. Вся экспозиция помещается в центральном зале третьего этажа - как ни развешивай, а выглядит скудно, но тень на плетень приходится наводить, русские же пытаются дружить с Венесуэлой, а что делать, если в приличное общество не пускают, остается Венесуэла, а вот в Северной Корее, в Сирии, в Иране еще наверняка много художников, которые у каких-нибудь неведомых миру русских мэтров учились.