September 25th, 2012

маски

"Ничего себе местечко для кормления собак" Т.Нуи в театре "Et cetera", реж. Роберт Стуруа

У Стуруа набор соавторов постоянный: музыка Канчели, оформление Алекси-Месхишвили, в главной роли, что тоже в последние годы стало привычным - Калягин. Только имя драматурга - новое. Не позавидуешь театральным критикам: едва-едва они, да и то не все, а только самые премудрые, раскопали смыслы "Бури" Стуруа, в которой смысла на волос не было, как Стуруа предлагает им задачку повышенной трудности: в "Буре" хоть Шекспир помогал что-то за режиссера додумывать, а Тарик Нуи - не то что не Шекспир, но даже не Важди Муабад (в театре у Калягина вообще любят гастарбайтерские поделки), и куда там Муабаду, в сравнии с Тариком Нуи и Гарри Гордон - Том Стоппард. Что за "нуи ну" и почему вдруг этот никчемный опус, каковых на западе воз и маленькая тележка, вдруг привлек постановщика с некогда громким именем и театра с немалыми, как минимум финансовыми возможностями - вопрос запоздалый, потому как спектакль уже на выходе. Калягину, наверное, необходима любая свежая роль, и любая работа со старым другом Стуруа приятна . Но как быть с результатом?

Действие сей, с позволения сказать, притчи разворачивается на пустыре. В далеком прошлом тут, похоже, существовал кинотеатр под открытым небом. Но по решению художника судя, его накрыло не то нейтронной бомбой, не то извержением вулкана, как Помпею, иначе чем объяснить, что от кинотеатра остались и кресла, только слегка поломанные, и пианино, и экран на заднем плане, и более того, на экране время от времени возникают кадры старых фильмов с Гретой Гарбо, а за пианино сидит и поигрывает себе, прерываясь на вязание, пожилая таперша (Елена Раквиашвили)? Нет, конечно, необязательно связывать это с бомбой - достаточо с театральной условностью. Персонаж Калягина, как и положено подпольному торговцу оружием, появляется из подпола, то есть выплывает из-под сцены навстречу клиентам этаким чертиком из табакерки. Клиентов двое - сначала приходит молодой человек с деньгами в футляре от скрипки, потенциальный самоубийца, и просит продать пистолет либо револьвер, между коими не видит разницы, затем женщина, тоже желающая приобрести оружие. Женщина потеряла мужа и ее досада хоть чем-то объясняется, какие проблемы у молодого человека, я не понял, возможно, не уследил, но это не так важно - ведь, как говорят в голливудских боевиках, сегодня никто не умрет. Вместо того, чтобы позволить парню убить себя, на удивление для оружейного барона словоохотливый торговец превращает его в свою "собаку", накидывает на него поводок,заставляет бегать за палкой, и фактически ему удается "случить" своих клиентов под конец, который, кстати, не за горами - длится спектакль всего час с копейками.

Калягин в "Ничего себе местечко..." играет вариацию на тему Просперо, но роль Просперо была выстроена хотя бы технически аккуратно. Его персонаж из пьесы Нуи -
плоская карикатура, пусть и карикатура, писанная акварелью. Философствующий бандит, бандитствующий философ, разводящий и сводящий людей (в финале он еще и "дирижирует" саундреком к возникающему на простреленном экране "Большому вальсу") - даже безотносительно к тому, как проработан подобный характер в тексте, может быть интересен в сценическом воплощении. Но Стуруа, живущий уже давно исключительно давними заслугами (а между тем уже выросли поколения, которым названия типа "Синие кони на красной траве" вряд ли о чем скажут), позволяет себе халтурить, не отказываясь от притязаний на статус мудреца, чуть ли не пророка, и театрального кудесника, при том что его дешевые фокусы (и это уже в "Буре" было очевидно, только никто не осмелился вслух сказать!) не тянут и на любительский балаган. В этом убогом цирке, помимо Калягина, участвуют талантливые Наталья Благих и Сергей Давыдов, за последнего особенно обидно, ему, как Володе Скворцову в "Буре", выпала самая неблагодарная роль: бегать на четвереньках. Да можно и раком встать - было бы ради чего. Вот с этим прямо беда - вся "местечковая" философия, опять-таки очень сходная с тем, что провозглашалось по поводу "Бури" (мол, необходимость прощения и все такое) до того банальна, что при невнятности чисто внешнего, сюжетного слоя пьесы, не стоит не то что беготни за палкой, но и час просидеть в хваленых разномастных креслах большого зала "Et cetera" влом.
маски

поэма прямого угла и объекты поэтического отклика: Ле Корбюзье в ГМИИ им. А.Пушкина

Выставка архитектурной тематики изначально отпугивает своей "специализацией" - думаешь, ну что там может быть, ну чертежи, эскизы, в лучшем случае макеты. Эскизы и макеты на выставке Ле Корбюзье тоже присутствуют, но не только они, экспозиция настолько насыщенная и до того умно выстроена, что даже предметы узко-профессионального интереса вписаны в нее органично и оказываются на дилетантский взгляд не менее увлекательными, чем более доступные живопись, графика, скульптура. Архитектурные формы перетекают в скульптурные и живописные столь органично, единство пластического и пространственного мышления Корбюзье в его динамике, начиная с юношеских пейзажных зарисовок городов Болгарии и Чехии (1911), заканивая позднейшей деревянной абстрактно-сюрреалистической скульптурой, представлено столь убедительно, что осмотр превращается в настоящее путешествие - и по художественному миру Корбюзье, и просто по миру, где он практически на всех континентах оставил свой след, хотя бы замыслами.

Далеко за примером ходить не надо - здание Центросоюза на нынешнем проспекте Сахарова. Ему посвящен отдельный раздел выставки. Точнее, всем проектам Ле Корбюзье, связанным с СССР 1920-30-х годов, и шире, его творческим и личным связям в этом направлении. Что касается личных - это, конечно, Веснин прежде всего (любопытно, что подаренные Веснину зарисовки Корбюзье, его симпатичные женские ню и прочие раритеты, сохранились в подлинниках, а ответные подарки Веснина утрачены, при том что исторически все располагало к тому, чтоб случилось наооборот). Что до творчества и работы - помимо Центросоюза, уцелевшего с 1936 года, момента окончания строительства (несмотря на то, что к этому времени Корбюзье уже оказался не в чести, приводится, среди прочего, высказывания Лазаря Моисеевича Кагановича по поводу этой постройки - "толстая откормленная свиноматка на маленьких ножках"), это еще и Дворец Советов, на месте коего ныне находится одиозное и ежедневно привлекающее к себе нездоровое внимание православное капище, а еще совсем недавно стоял бассейн, ничьих религиозных чувств, замечу походя, не оскорблявший.

Но, как говорится, "мы его любим не только за это". Честно говоря, я не могу сказать, что Ле Корбюзье сильно "люблю": во-первых, я только благодаря нынешней выставке открыл его для себя как художника, отдельные работы, попадающиеся кое-где в музеях, не дают никакого представления об этой грани его деятельности; во-вторых, собственно архитектурные заслуги Корбюзье, как мне казалось и раньше, а выставка только укрепляет во мнении - по большей части теоретические. То есть понятно, что Корбюзье как никто другое перевернул представление об архитектуре, о ее задачах и возможностях, но в чисто практическом применении эти представления для обитателей советских бараков или бразильских фавел вряд ли так уж много значат. Более того, и к теориям Корбюзье сегодня могут возникнуть вопросы. Очень гладкие и занятные его размышления о доме как о "жилой единице", "машине для жизни" или, возвращаясь к нашим баранам, опять же, об устройстве "дворца советов" как "машины для регулирования циркуляции толпы", предполагают определенные побочные эффекты. И неслучайно, наверное, Корбюзье так тянуло к фашистским правительствам - что к сталинскому, что к петеновскому, а эти правительства до какого-то момента тянуло взаимно к Ле Корбюзье. Странно, с другой стороны, что он не нашел себя в театре и кинематографе 1920-30-х годов, когда театральность перехлестнула со сцены на трибуны и площади, в залы заседаний и судилищ (как многие единомышленники, и тот же Веснин - в посвященном их отношениям подразделе можно увидеть "декорации для 3-го конгресса Коминтерна 1920 г.), где его теории и наработки навярняка использовались бы на практике куда плодотворнее, чем собственно в градостроительстве. "Урбанизм" Ле Корбюзье носит подчеркнуто антигуманный характер, его расчет делается не на личность вообще и тем более не на конкретную личность, а на массу, отсюда же и его стремление срыть, уничтожить все исторические постройки в центральных районах городов, будь то Москва или Париж - в исторической ретроспекции и сугубо теоретической плоскости это, безусловно, занятно, но если все же прикинуть задним числом, к чему привела бы реализация его прожектов - и у кого хочешь волосы встанут дыбом.

Впрочем, на выставке немало представлено и осуществленных проектов, макетов и фотографий построенных по разработкам Ле Корбюзье зданий, в том числе общественных. Среди них, что особенно интересно, немало строений религиозного назначения, и даже монастырей (вида совершенно футуристического, какого-то прямо инопланетного), а на фотографиях Рене Бюрри, также очень ловко вписанных в экспозиционное пространство, можно видеть, как Ле Корбюзье обсуждает свои планы с монахами-доминиканцами. И все-таки архитектура - дело, требующее специальной подготовки, а для дилетантов доступное в лучшем случае на самом поверхностном уровне. Сильной, мощной выставку делает не архитектурный, а собственно художественный ее раздел. Помимо упомянутых зарисовок из путешествий по городам Европы, раннее творчество мэтра представлено невзрачным, но по-своему трогательным и самым что ни на есть традиционным натюрмортом "Цветы и книги" (1917) и несколькими кубистскими композициями в духе Озанфана. Дальше - намного увлекательнее: полотна, графика (замечательная и, как правило, фигуративная, изображения в основном обнаженных женщин и лошадей, чудесный рисунок "Потрет женщины с распахнутым воротом), гобелены, книжная иллюстрация и литографии, в частности, листы из альбома "Поэма прямого угла", а также отдельные витринки для т.н. "объектов поэтического отклика" - вдохновлявших мэтра своими формами морских раковин, крабовых панцырей и проч. Впрочем, не только поэтические, но и вполне обыденные объекты можно увидеть тоже, например, придуманную Корбюзье своеобразную вешалку для пальто - черная панель, утыканная горизонтально торчащими деревянными "грибками" с разноцветными шляпками, выглядит эффектно, но как на эту вешалку можно повесить пальто - если только за воротники, и то еще надо исхитриться, так что это тоже в большей степени художественная скульптура, арт-объект, нежели предмет быта. Уголок "мебельный" как раз большого впечатления не производит, революционные для своего времени, сегодня находки Корбюзье в этой области (покатые, больше похожие на шезлонги кресла, аскетичные, но покрытые мехом или подушками диваны) - общее место, практически икейный ширпотреб.

Абстрактно-сюрреалистическая скульптура последних десятилетий - самый любимый лично для меня "отдел" выставки, хотя мотивы в объеме у Ле Корбюзье появляются те же, что и на плоскости, в частности, иконы и тотемы, которые у него, кстати, представляют собой примерно одно и то же. Замечательный "Панург", и вообще образы как архаичной, так и литературной мифологии пожилого Корбюзье вдохновляли особенно. Основной материал для скульптур - крашеное дерево, хотя деревянные элементы дополняются другими, например, в случае с "Морем" - металлической пружинкой. Самая чудесная, по-моему, скульптурная вещица из представленных - "Маленькая тайна": в рамке на металлическом креплении - рогатая голова из двух половинок и сцепленные кисти рук (кисть руки - еще один мотив, возникающий в художественном творчестве Ле Корбюзье то и дело). Из живописных полотен наиболее привлекательные, на мой вкус - сюрреалистические "Обнаженная женщина с зелеными следами" (1929-47) и "Я мечтал" (первый вариант).

На одной из половин галереи - большая и состоящая из крупных по размерам полотен, но менее, по-моему, интересная живописная серия "Бык", по всей противоположной галерее тянутся стена с фотографиями реализованных проектов и витрина с книгами и журналами, в издании которых Корбюзье участвовал, но тут уже никаких конструктивных изысков в оформлении нет, а вот основная часть экспозиции сделана на "пятерку" и введенное в обиход Ле Корбюзье понятие "архитектурное прогулка" не остается лишь на уровне заявки (при том что в нескольких предыдущих случаях выставки, аляповато и претенциозно оформленные Мессерером, оказались частично загублены именно самопальным "дизайном"). У входа на лестницу встречает сам Ле Корбюзье - разработанный местным умельцем проект памятника, который в 2013 году, если я правильно понял, предполагается установить на Мясницкой.
маски

"Отчуждение собственности" реж. Хесус Маганья Васкес в "35 мм"

Пока выходят в прокат малобюджетные, мекскиканские фильмы никому не известных режиссеров с никому не известными актерами - можно, казалось бы, радоваться, тем более, что скоро в прокате останется место только для "Мы из будущего-3". Но радости мало, когда путают малобюджетность со скудоумием. Пара посредственных артистов (Умберто Бусто, Айслинн Дербез - никогда не слыхал раньше про таких и вряд ли услышу впредь) в обстановке "черного кабинета", меблированного диваном, торшером и тумбочкой с катушечным магнитофоном, разыгрывает нечто по роману якобы известного писателя Хосе Агустина. Писателя такого я тоже не знаю, но это, допустим, мое упущение. Однако двое на диване - формат театральной антрепризы, и даже для нее довольно убогий на вид (хотя в любом формате возможны откровения), для кино же как то уж совсем странно. Студия с диваном - это как бы квартира некой Кармен, куда приходят незнакомые друг с другом Норма и Эверио. Но ни один из них, а катушечный магнитофон - главный герой, на его бобины уже записаны, с некоторыми вариациями, все диалоги парня и девушки, которые им еще только предстоит разыграть, вплоть до того, что Эверио попытается Норму убить. По совести говоря, парня можно понять - действительно, хочется кого-нибудь придушить, а лучше обоих, чтоб не мучились и других не изводили. Формальный прием с магнитофоном не объясняется и не развивается. А слушать, как никчемные, совершенно неинтересные персонажи в исполнении не особенно талантливых и малосимпатичных актеров рассуждают о марксизме в перемежку с воспоминаниями о своем предыдущем семейном и личном опыте, и в их диалоги вклиниваются эпизоды, где та же парочка переносится то на боксерский ринг (еще в ч/б!), то в кровать (но без намека на эротику) - просто физически невозможно.
маски

"Папаша" реж. Кен Скотт в "35 мм"

Героиня Наталии Гундаревой в "Однажды двадцать лет спустя" с гордостью говорила: "Все мои" - но у советской матери-героини детей в сравнении с канадским "Папашей" было кот наплакал. Когда-то 20-летний Давид Возняк из семьи бедных польских иммигрантов в Канаду сдал сперму в центр планирования семьи, чтобы оплатить родителям отдых в Венеции. Спустя годы оказалось, что у него 533 билологических ребенка, из них 142 выдвигают иск о признании отцовства. Имя "донора", конечно, засекречено, и законы канадские Давида поддерживают, он известен лишь под "творческим псевдонимом" - Старбак, если официально, а неофициально в народе его кличут Эль Мастурбатор. У Давида финансовые проблемы, что особенно тревожно, поскольку подружка его беременна и он готовится стать отцом ("я жду ребенка" - говорила героиня Наталии Гундаревой из уже упомянутого фильма в ответ на вопрос, чего она ждет от жизни), а работает, как и двадцать лет назад, шофером на семейной скотобойне, причем даже родной отец недоволен, с какой скоростью он развозит мясо.

Про фильм говорят, что это доброе и милое кино. Лично я ничего не нахожу в нем ни доброго, ни милого, а главное, не вижу тут кино - какая-то плоская шняга, причем авторы не озаботились даже прикрыть сюжетные прорехи иначе как скидками на условности комедийного жанра - не правда ли, странно, что у нескольких десятков уже довольно взрослых, но все еще молодых людей, биологических "отпрысков" Давида, нет - ни у кого, ни у одного - матерей, не говоря уже про настоящих, то есть таких, которые воспитывали бы их, отцов? Что еще удивляет - среди потомков Давидовых не обнаруживается успешных корпоративных менеджеров, топ-моделей и телезвезд, спортсменов-чемпионов, а сплошь одни ублюдки во всех смыслах этого слова: лучшие среди отпрысков - блядовитый гей, гуляющий также с бабами, спасатель в общественном бассейне, подрабатывающий официантом в кафе незадачливый начинающий актер, играющий в подземном переходе гитарист, и это еще "сливки общества", потому что среди остальных - алкоголик, наркоманка и даже парализованный даун в инвалидном кресле. К последнему Давид особенно привязывается и ему одному сразу признается в отцовстве - благо дебил-паралитик еще и лишен дара речи, а по корыстным соображениям Давид выдвигает встречный иск против центра планирования семьи и рассчитывает получить за это 200 000 канадских долларов. С остальными он общается инкогнито, представляя себя не столько "отцом", сколько "ангелом-хранителем" по собственному его выражению - наставляет на путь истинный наркоманку, подает копейку гитаристу в переходе, аплодирует еще одному ряженому чудику, водящему экскурсии по индейской деревне, а придурковатого гота и вовсе поселяет у себя в квартире (правда, тут ему некуда деваться, гот откуда-то прознал про отца и теперь шантажирует папу).

Дурная наследственность, не иначе. Я, правда, всегда считал и остаюсь при убеждении, что генетика - лженаука, но чем еще объяснить, что потомство Давида оказалось низкого сорта? Но ведь его ж должны были проверять, ну прежде чем брать, так сказать, образцы - как же так вышло? И почему среди детей, помимо всех прочих паралитиков и наркоманов, обнаружились негры - не по польской линии точно, но странно, что чернокожие мамаши предпочли белого донора, а если их не проинформировали заранее - странно вдвойне. Но когда речь идет о доброй комедии (вот и Сарик Андреасян не даст соврать), стоит ли придираться к мелочам? Тем временем собственно "семейная" жизнь Давида набирает обороты - невеста вот-вот разродится. И Давид оказывается перед выбором - признать отцовство только одного ребенка и получить двести тыщ компенсации по суду или объявиться всему миру, а прежде всего соскучившимся по папиной ласке переросткам, и потерять деньги, оставшись в долгах по уши? Ну и какой же выбор остается герою "доброй комедии"?

Сам по себе фильм не стоит разговора, но вот что в связи с ним действительно любопытно - так это двуличный, откровенно шизофренический подход к проблеме, возобладавший в либеральном западном сознании (франко-канадское кино в этом смысле - идеальный субстрат для исследования, оно, как всякое, даже самое бросовое франкоязычное кино, непременно имеет остросоциальную направленность, и при этом по-канадски откровенно до тупости): с одной стороны, всячески поощряется и пропагандируется усыновление детей, в том числе однополыми парами, с другой - не отменяется, а напротив, ужесточается требование связывать людей, то есть мужчин прежде всего, по рукам и ногам на всю жизнь одним лишь хвостиком микроскопической половой клетки. Кровное родство отменяется там, где либералу-правозащитнику неудобно видеть связи этнические, расовые, но подчеркивается в тех случаях, когда надо выжать из мужика денег или просто прижать его к ногтю: отвечай, мол, за своих сперматозоидов! Допустим, Бергман с его зацикленностью на кровно-родственных связей тоже мог ошибаться (и ошибался) - но уж во всяком случае ошибался в совершенных художественных формах. А в случае с "Папашей" ("Старбаком" в оригинале) мировоззренческая ущербность адекватна убожеству воплощения.
маски

"Экстази" реж. Роб Хейдон в "35 мм"

Кино о вреде наркотиков могут снимать только православные - надо быть православным, чтобы органично опуститься до такой пошлости. С другой стороны, тема, заявка - это одно, а для художественной реализации требуется еще и талант, как у Терри Гиллиама в "Страхе и ненависти" или в "Стране приливов", например. А когда таланта ноль, да еще и подпитки православной духовностью недостает - что же может из такого получиться?

Заявлено как экранизация Ирвина Уэлша, но у Уэлша, которого я никогда не любил и великим, или хотя бы сколько-нибудь оригинальным писателем не считал, все-таки присутствует какая-то работа с языком, со стилем, с композицей. Канадский англоязычный (еще хуже, чем франкоязычные!) фильм "Экстази" - тупой рассказ про наркокурьера, который влюбился и завязал. Ну там не все прямо так просто, но детали лишь добавляют фабуле тупости. Ллойд "челночит" и ввозит, нелегально, разумеется, наркоту в Шотландию, сам ее тоже с удовольствием попутно употребляя. У него благодаря "запасам" полно юных подружек, но влюбляется он в девушку-канадку, работающую в фонде по борьбе с наркотиками, хотя сама она тоже глотает таблетки и пудрит нос только так. Еще бы, ее шеф, похотливый тараканище, выступает по телевизору с антинаркотическими речами, поданными в картине как завзятая, непристойная и лицемерная демагогия. Сам Ллойд и его друзья убеждены и проповедуют, что не просто толкают дурь, но выполняют определенную социальную миссию, ведь наркотики - это свобода от капиталистического общества потребления, где из человека хотят сделать рабочего или солдата, а у него еще и душа имеется - и эта демагогия почему-то не считается ни непристойной, ни лицемерной.

Отчего душа человеческая должна алкать именно наркоты и почему порошок или косяк предпочтительнее стакана водки (я уж не говорю про розовое крепкое за рупь тридцать семь или "слезу комсомолки" - это вообще из области поэзии, а не повседневной практики), лично мне непонятно. Я-то придерживаюсь мнения, что наркотики (равно как и обычный табак, и даже кальян) - цивилизационно чуждое явление для иудео-христианских культур, древние евреи и греки пили вино, иногда в весьма неумеренных количествах, вспомнить хотя бы Ноя, но не курили, не нюхали и уж тем более не кололись. Да необязательно ворошить прах праотцов цивилизованного человечества, родной папаша Ллойда, в прошлом работяга, ныне пенсионер-вдовец, после смерти жены из последних сил хлещет виски перед телевизором - прекрасная старость, между прочим, не считая того, что он при этом еще и умирает от рака, а деньги, пригодившиеся бы на лечение, отдает сыну с условием расплатиться с долгами "завязать". То есть алкоголь сделал из обезьяны человека, а наркотики толкают его теперь в обратном направлении. Но если отвлечься от размышлений абстрактных и вернуться к сюжету, то там в это время шотландский барыга ставит Ллойда, прикупившего тайком еще товара, на счетчик, и Ллойд вынужден, нарядившись священником, снова ехать к поставщику, совать пакетики с порошком в желудок, а когда пакетики, видать, прохудятся, думать о том, как бы почище отдать концы.

Если б герой и в самом деле сдох при транспортировке, в фильме был бы какой-то прикол. Ну или тогда следовало бы режиссеру прикрыться фиговым листком самоиронии, на что, кстати, Уэлшу в его прозе ума хватает. Но после кульминационного эпизода, когда по возвращению Ллойда у него начинается агония, а полиция идет по пятам, чтобы схватить отморозка-барыгу, вдруг следует такой хеппи-энд, в сравнении с которым и дилерская философия насчет того, что наркотики, дескать, освобождают душу, не покажется пошлой. Похороны в церкви, но хоронят не Ллойда, а его отца, умершего от рака и выпивки (выходит, значит, убивает алкоголь, а не наркотики), сам же Ллойд (если это только не предсмертное видение, но у Уэлша может быть, а в фильме на то нет никаких явных указаний) сидит как огурчик, выходит выступать на панихиде, и с девушкой их антинаркотического фонда у него отношения наладились, и с наркотиками он завязал - как курьер и как потребитель одновременно. Теперь он твердит, что пьет только энергетики и зеленый чай, а его новый наркотик - это любовь. Хотя не скажу за любовь, но зеленый чай, зеленый чай - тоже весьма сомнительная. штука. Зато православные пока что зеленый чай вне закона не поставили, так что "Экстази" новым веяниям российского кинопроката соответствует вполне: бездарная хуйня с позитивным примером.
маски

"Wrong" реж. Квентин Дюпье в "35 мм"

Переименование фильмов прокатчиками - до того обычное дело, что выход картины под оригинальным, то есть буквально переведенным названием - уже редкость, а под непереведенным - ну просто нонсенс. Тем не менее прокатчиков понять можно, они, наверное, и рады были бы что-то придумать, да не сумели, не от чего было оттолкнуться, хотя в субтитрах перевод "Ошибка" все же дан. "Ошибка" по жанру номинально - абсурдистская комедия, и признаки жанра налицо. Главный герой, Дольф (Джек Плотник), с утра пораньше кличет своего пса Пола, а Пола нет. Оказывается, его похитил Мастер Чанг - мужчина с обожженным лицом (по его собственным словам, в детстве плеснул себе на спор кислотой) и индейской косичкой, автор книг по собаководству и хозяин конторы, которая сначала похищает собак у хозяев, чья привязанность к питомцу со временем вызывает у Мастера Чанга сомнения, а потом, когда хозяева почувствуют, как им не хватает их собачки, возвращает ее. Но - первый случай за семь лет - похититель на фургоне попал в аварию и сгорел, собака же исчезла. Одновременно с этим пальма на участке Дольфа превращается в елку, и чернокожий садовник берется поправить дело, но едва успев пересадить новую пальму, умирает от удара. Помимо пальмы, садовник успевает переспать со служащей из пиццерии, которой Дольф звонил, чтобы узнать, что означает кролик на их логотипе. Служащая, уже беременная от покойного садовника, заявляется к Дольфу, бросив мужа, и принимая его ничтоже сумняшеся за отца ребенка, собирается с ним жить - отчаявшийся Дольф убивает ее осколком бутылки на глазах у старших детей женщины от первого брака. Садовник, впрочем, оживает, да и собака под конец возвращается.

Советские киножурналисты конца 1980-х пеняли Карену Шахназарову на то, что в его "Городе Зеро" у персонажа Джигарханяна в приемной ходит абсолютно голая секретарша, причем смущала их не сама по себе обнаженка, а то, насколько это даже по тогдашним понятиям казалось вторичным и безвкусным. У Дюпье его герой Дольф, уволенный с работы тремя месяцами ранее, каждый день ходит в офис, причем в офисе, на головы сотрудников, их рабочие столы и документы беспрестанно льет дождь - и режиссеру в наши дни это не кажется, как бы помягче выразиться, стилистически неуместным, запоздалым, старомодным по отношению хотя бы к Вармердаму, не говоря уже о Бунюэле. Вряд ли режиссер "Ошибки" слыхал про Шахназарова, но Вармердамма-то он, наверное, видел, и уж точно Кафку читал. От Кафки в "Ошибке" - завязка с заведомо фантастической ситуацией, которая развивается, обрастая еще более фантастическими подробностями, словно это самое обычное, естественное дело. Но Кафка своих героев ведет в трагической развязке, и в этом есть смысл. В "Ошибке" на трагедию нет и намека, но тогда фильм должен быть смешным, однако на абсурдистскую комедию картина тоже не тянет. И дело не в том, что кино несмешное, просто абсурд сам по себе - это просто абсурд, а смысл в абсурде обнаруживается тогда, когда он служит противоядием от страха, тревоги, отчаяния, но не тогда, когда проистекает от скуки, сытости и самодовольства. В "Ошибке" абсурд ниоткуда не вырастает и никуда не ведет, а механически, бессистемно громоздится, одна нелепость на другую: мастер Чанг предлагает Дольфу собаку на замену, и показывает под видом собаки очкастого мальчика - Дольф отказывается, потому что ему нужна его собака, а не чужая, мальчик больше не появится, зато появится потерянный пес. Да и мудрено ли - что благополучный Дюпье может знать про абсурд, откуда, кроме как из романов Кафки? К примеру, ему абсурдной, невероятной кажется связь между пиццей и Христом на рекламном флаере - а в Москве на Волхонке стоит не первый год павильон с вывеской "Пиццерия от фонда храма Христа Спасителя" - и никому заведение, торгующее пиццей духовной, не кажется абсурдным, никого не удивляет, не оскорбляет.
маски

Концерт для ф-но № 1 и Симфония № 8 Д.Шостаковича, оркестр Мариинского театра, дир. В.Гергиев в БЗК

Для разухабисто-ресторанной манеры Мацуева трудно подобрать менее подходящего композитора, чем требующий особой вдумчивости, предельной сосредоточенности (зачастую даже на мой вкус чересчур замороченный) Шостакович. Но относительно ранний, 1933 года, Первый фортепианный концерт дается Мацуеву малой кровью. Конечно, Курентзис в позапрошлом новогоднем вечере Дворца на Яузе все делал по-другому и у них с Мельниковым тот же концерт звучал совершенно иначе. И все-таки какое другое, а это сочинение Шостаковича с его отголосками мотивчиков и ритмов НЭПа под безмозглыми руками Мацуева если и вышло вульгарным, то это можно было списать на особенности "интерпретации". Правда, Мацуеву как "звезде" (спекулянты вели себя на крыльце консерватории активно, при том что одновременно в Доме музыки выступал Хворостовский, и что самое смешное, пел тоже Шостаковича) негоже было ограничиться 20-минутным выступлением, так что между собственно Первым концертом, слишком для мацуевского статуса коротким, и обычным бисом (оттарабанил ре-минорную фугу Рахманинова как заправский лабух) они с Гергиевым повторили финальную часть концерта, и это уже чересчур, а впрочем, и ладно.

С Восьмой симфонией история поинтереснее. Помню, как спросил Ефима Шифрина (в самом первом нашем интервью, много лет назад еще на Проспекте Мира) о его музыкальных предпочтениях - требовалась небольшая "анкета" такого рода как обязательный элемент формата, и когда он назвал Восьмую симфонию Шостаковича, я очень удивился - ну хорошо, Шостакович (в принципе совсем не близкий мне автор, но Шифрин по его вокальному циклу делал моноспектакль, так что это понятно), но конкретно Восьмая симфония мне она всегда казалась жутко занудной, да и просто слишком длинной. Гергиев в каком-то смысле симфонию, пребывающую в тени хрестоматийной Седьмой и куда более часто исполняемых Девятой и Десятой, при этом, может быть, самую глубокую и сложную из пятнадцати, заново для меня открыл. По крайней мере первые две части ему отлично удались - я слышал, конечно, эту вещь и раньше, но ее, начиная с вступления, обычно подают слишком осторожно, "засушивают", а Гергиев с его некоторой безбашенностью, иногда дурной, но порой очень уместной, сумел почувствовать и передать в этом музыкальном гербарии движение "живых соков". Третью часть, до неприличия, почти до омерзения растиражированную саундтреками поп-документалистики (телевизионные режиссеры обожают ее подкладывать под историческую хронику, первую часть Седьмой стесняются, слишком уж пошло, и третья Восьмой эксплуатируется нещадно) дирижер, правда, загнал, и в последующих уже не сумел вернуться к необходимой сдержанности, темп и звук только на последних тактах финала, то есть слишком поздно, окончательно выровнялся.
маски

пир духа во время чумы

Больше по старой памяти, чем из профессионального или даже из личного интереса забежал в караоке-клуб "Who is Who" на презентации нового сезона "Интернов". С ТНТ у меня связи настолько давние, что даже ослабевая с годами, окончательно не прерываются. А в заведении на Оружейном я когда-то давно был в связи с МТВ, но оно тогда еще носило другое название. Презентация прошла спокойно - артисты делали вид, что их истинное занятие - играть в спектаклях Някрошюса, а в "Интернах" они оказались случайно, сами же серии (показали две) вполне на уровне. Особенно та, где американец, персонаж Байрона, идет в ментовку, то есть полицию, с заявлением об украденном в метро бумажнике. Заезжий русофил становится объектом ментовского надругательства - еще повезло, что не физического, просто следователь представляется ему Глебом Жегловым, а показания потом выкладывают для смеха в интернет. Коллеги по больнице над Филом потешаются тоже, тем более, что бумажник у него не крали, а он засунул его в стол и там забыл. Но обычно такой злобный доктор Быков в исполнении отца Иоанна хочет, чтобы у американца сформировался положительный образ России, и договаривается со "жегловым", чтобы тот потерянный бумажник американцу вернул, как будто вора поймали. Все это, безусловно, смешно и было бы еще смешнее, да и правдоподобнее, если б высмеивался не "тупой америкос", а менты позорные, ну или хотя бы бумажник, который Быков вместе с деньгами и прочим его содержимым принес в полицию, хозяину вернули без денег, но так далеко сатира в ситкомах не заходит. И неизвестно еще, не станет ли до конца текущего телесезона оскорбление ментовских чувств уголовно наказуемым деянием, если уже сейчас за "надругательство над православными святынями" дают тюремный срок больше, чем ментам за пытки и убийства. Но своя логика и в этом есть: жизнь одного, десятка или даже миллиона русских ничего не стоит ничего, а окропленную матрешку можно безвозмездно обменять на рекомендуемую сумму пожертвований.

Вот в "Доме на Патриарших" - так называется арт-кафе и книжный салон - я никогда не бывал. Павильон непосредственно на пруду - дорого даже для "Эксмо", которое проводило презентацию нового романа Анны Берсеневой. Но место все равно приятное. От Оружейного до Патриарших три шага, но я решил одну остановку по Садовому на троллейбусе проехать и пришел в числе самых ранних гостей. Рассчитывал там вечер и провести, но, видимо, возраст берет свое, и мероприятия такого рода, даже с едой и выпивкой, прельщают с годами меньше, там мне быстро становится скучно, а до консерватории от Патриарших тоже не далеко, так что побежал я туда, а уже после концерта Гергиева - в Столешников.

Запоздалая и явно последняя в этом сезоне, а вернее что и вообще, фотовыставка в переулке посвящена на сей раз Марку Абрахамсу. Бывший водитель грузовика снимает голливудских звезд, и понятно, что модели в данном случае привлекают большее внимание, нежели фотограф, тем более, что модели лично мне по большей части симпатичные, приятные, начиная с Кейт Бланшетт. Но Бланшетт, а также Энн Хатауэй, Дастин Хоффман, Джулианна Мур и не особенно мною любимый Мэтт Деймон на снимках Абрахамса изображены в достаточно традиционном портретном формате, разве что, как Натали Портман, огламурены до демонизма. А Хоакин Феникс, например, "прячет" физиономию за увеличительным стеклом - получается смешно и если не прочитать подпись, Феникса вряд ли опознаешь. Или Антон Ельчин - непривычно всклокоченный и неожиданно "взрослый" (хотя он уже и взрослый, мы все не молодеем). Лучше всех, на мой вкус, Джош Хартнет - небритый и вязаной шапочке, а поверх нее еще и в глухом капюшоне. Страшный и прикольный одновременно Бредфорд Кокс - в профиль, рябой, с голыми плечами. Самые смешные фотки - с не самыми известными персонами: что Райан Адамс - кантри-певец, и якобы популярный, я узнал из интернета уже задним числом, а на картинке он очень живенький такой, выглядывает из-под задранной маски с изображением непонятного грызуна; а кто такой Тим Хоукинсон - так и не понял, в интернете имеется только немного информации о лос-анджелесском скульпторе с таким именем, может это он и есть, но на фотографии все равно непонятно, кто позирует, главное, что короткостриженый голый мужчина с наполовину сдутой и свернутой, одни ноги торчат, резиновой куклой. На вернисаж мы пришли, правда, поздно (Шостаковича в консерватории долго играли), не застали ни Федора с его подопечным, ни именитых посетителей, только конец выступавшей на открытии группы, ну и пару коктейлей выпить успел, да и то одинаковых - огуречный мохито не употребляю, так что выбирать не пришлось.
маски

Джон Фаулз "Куколка"

А я еще подумал: ну надо же, вроде я всего переведенного Фаулза, а он практически весь, вплоть до эссеистики, переведен, давным-давно прочитал - и на тебе, незнакомое название. Открыл и на первой странице понял: да это ж "Червь", выпущенный несуществующим ныне "Вагриусом" еще в 1996-м, только в другом переводе и вообще в несколько ином варианте, ну и под другим, само собой, названием, но раз уж взялся - добил до конца по второму кругу. "Червь" (перевод Ланчикова) и "Куколка" (перевод Сафронова и Серебряной) различаются заметно, начиная с того, что в публикации 1996-го года отсутствовали пространные выписки из "Дженльменз мэгэзин", воспроизведенные в "Куколке" и не связанные напрямую сюжету, но задающие ему необходимый исторический контекст и в некоторых случая прорастающие в основной текст отдельными мотивами (связанными, как правило, с теми или иными реальными персонами, упомянутыми в "протоколах" Аскью или в авторских отступлениях), а поскольку сюжет романа - чистая фикция, контекст приобретает особое значение. Комментариев в вагриусовском издании (которые, в частности, объясняли бы, что слово "мэгэзин", обозначающее "склад", применительно к периодическому изданию, содержащему материалы разных авторов и жанров, стало применяться в связи с цитируемым "Джентльменз мэгэзин", основанным в 1731 году, за пять лет до описанных Фаулзом в романе вымышленных событий) тоже не было. Но кроме этих совсем явных, бросающихся в глаза особенностей, переводы сильно различаются стилистикой, лексикой, даже синтаксисом - структура фраз в "Черве" проще, зато в "Куколке" она более традиционная, с использованием глагольных сказуемых, придающих авторскому повествованию динамику, в то время как в "Черве", особенно поначалу, преобладают безглагольные, описательные конструкции.

Формальные различия, впрочем, мало что меняют по сути. "Червя" я читал позже, чем "Волхва", но тоже тинейджером - естественно, впечатление осталось сильное, хотя и не такое, как после "Волхва", определенно (как я теперь понимаю) не самой лучшей, но однозначно самой главной по воздействию книжки в моей личной читательской биографии. Поэтому "Волхва" я даже не пытался впоследствии перечитывать, а "Червя", в виде "Куколки", случилось прочесть заново. Фаулз давно меня не то чтобы разочаровал, но перестал увлекать, его эссеистика, и ранний "Аристос", и более зрелые, но такие же плоские и преисполненные интеллигентского пафоса "Кротовые норы" свела на нет человеческое почтение к писателю, а чисто литературные достоинства его беллетристики оказались под сомнением еще раньше. Пустопорожние литературные игры, довольно занятные в "Мантиссе", но такие грубые в ранних романах, способны воздействовать на подростков, когда человек уже соображает лучше, чем в любом другом возрасте, более юном или зрелом, но еще не обладает серьезным информационным багажом. Фаулз в этом смысле - "детский" писатель. И в этом же смысле "Куколка" - еще не худшая его вещь ("Коллекционер", например, никогда мне не нравился, а ведь это и по сей день чуть ли не бестселлер). Она довольно изощренно выстроена в композиционном отношении и не совсем банальна, хотя для немаленькой по объему книжки прием с повествованием от лица нескольких рассказчиков, каждый из которых излагает свою версию, да еще в форме диалога-"допроса", и мысль о том, что субъективное восприятие искажает картину реальности до полной неузнаваемости, а в своей полноте она неизбежно ускользает, не кажутся ни оригинальными, ни в значительной степени глубокими, но, по крайней мере, ходы-обманки, когда главная героиня, раскаявшаяся бордельная шлюха и фанатичная протестантка, мать основательницы секты "трясунов" Анны Ли, сначала живописует фантастические ритуалы, которые подаются в пересказе ее спутника-авантюриста, а затем и свои представления о райской жизни и "мире Вечного Июня", современному читателю (и опять же в первую очередь молодому) напоминающие описания НЛО и контактов с пришельцами из сайенс фикшн, кое-как работают. Но все равно "Куколка" оставила меня с ощущением, что и автор, и я вслед за ним потратили сил и времени больше, чем того заслуживал результат.