August 29th, 2012

маски

выставка "Мир индонезийского театра" в Музее декоративно-прикладного искусства

По крайней мере, индонезийские театральные куклы и маски в обстановке музея на Делегатской смотрятся более уместно, чем польский модернизм второй половины 20-го века, как на выставке "За железным занавесом", открывшейся неделей раньше. Но с рассказом куратора смотреть на них еще хоть сколько-нибудь любопытно, а просто так глазеть неинтересно совершенно. Да и приехали ведь они не из Индонезии, а из соседего театра Образцова и немножко из Музея востока. Довольно занятные маски, полностью закрывающие лицо - в индонезийском традиционном театре за артистов говорит руководитель спектакля, и свой голос имеют только клоуны, шуты, поэтому их маски полуоткрытые. Симпатичные куколки театра теней. Но все это, по большому счету, лажа, к тому же, как и в случае с польской выставкой, имеющая малоприятный политический душок, в данном случае менее раздражающий, поскольку заигрывания русских с Польшой отвратительны, а с азиатами во многом естественны и вообще АТЭС, с которым подобные проекты связаны, сама по себе такая туфта, что странно было бы ожидать иного от сопутствующих событий. Зато на вернисаже не было давки, никаких халявщиков (одна пучеглазая со спутником), не было почти и прессы, так что блинчики с горохом еще подчистую поели, а вина и соков, когда мы уходили, оставалось столько, что хватило бы на открытие следующей подобной выставки.
маски

"Искупление" реж. Александр Прошкин ("Московская премьера")

После фресочного по задумке и кичевого по исполнению "Чуда" старший Прошкин вернулся к традицонной, большой, классической форме, в которой он уверенно себя чувствует, и, безусловно, "Искупление" - картина удачная в художественном плане. Она позволяет, как предполагается в кино классического типа, следить за историями персонажей и сочувствовать им. Послевоенный городок, куда на смену нацистским оккупантам пришли снова оккупанты русские, охвачен "охотой на ведьм". И юная комсомолка тоже пишет донос на родную мать, которая якобы прячет в доме бывшего полицая с сожительницей, а также ворует в столовой еду. Полицая, который оказался не полицаем, а просто работал возчиком при немецкой комендатуре, выпускают, едва арестовав, но мать, пойманную с продуктами на проходной, отправляют в лагерь. Тем временем в городок возвращается местный молодой еврей в звании старшего лейтенанта и узнает, что вся его родня погибла, причем убили их не при массовых расстрелах, а сосед-коллаборационист кирпичом по голове. С соседом русская власть уже успела разобраться, так что целенаправленно мстить некому, и жить старлею тоже вроде бы незачем, если б не все та же девка-комсомолка.

Прошкин - неглупый дядька, православные чудеса, повально всем сейчас замстившие зрение, ему не даются, как показало нескладное "Чудо", школа у него другая, но с материалом земным, человечьим, он работать умеет. И, в принципе, все правильно формулирует, как перед началом показа: в течение дня на одном телеканале одного и того же деятеля могут несколько раз называть поочередно то палачом и убийцей, то эффективным менеджером и великим полководцем. К тому же в основе сценария Эльги Лындиной - произведение Фридриха Горенштейна, который и в советское время мыслил вразрез с официальной идеологией коммуно-православного фашизма, а по теперешним понятиям выглядел бы, если б дожил, прям-таки болотной тварью, ненавидящей русский народ, с типичной для русского интеллигента судьбой: сын расстрелянного еврея-большевика, диссидент-эмигрант. У Прошкина и с актерами все в порядке - на роль молодого лейтенанта-еврея он нашел в школе-студии МХАТ Риналя Мухаметова с курса Серебренникова, до сих пор примелькавшегося только в постановках 7-й студии; обвиненного в антисоветской деятельности ученого-переводчика играет замечательный Дрейден; а Виктор Иванович Сухоруков создал удивительный образ выпивающего дворника-католика, который при нацистах на свой страх и риск хоронил убитых евреев - Сухоруков за последнее время слишком много переиграл сусальных православных исусиков и все они выходили у него фальшивыми, а здесь его герой - самый настоящий.

Но есть проблема, которая не решается ни через профессионализм, ни даже через талант, это проблема, как водится, мировоззренческая. По Горенштейну, за которым следует Прошкин, за каждым есть своя вина, и каждому предстоит свое искупление. И вот эта интеллигентская тенденция уравнивать в правах и обязанностях палачей и жертв, людей и зверей, конечно, сводит на нет все художественные усилия опытного режиссера и одаренных артистов. Расчет на то, что в русских проснется человеческая совесть (с чего бы? откуда ей там взяться?), настолько нелеп и бесперспективен, что и сама сюжетная, а не только концептуальная логика истории к финалу рушится. Девица сдала родную мать гэбистам, а ее жениха Августа по доносу сокамерника загребли и он сгинул бесследно в русских лагерях (и это еще в фильме ничего не говорится о том, как опомнившиеся вскоре после войны русские начали уничтожать выживших евреев столь последовательно, что нацистам и в голову не приходило), зато и она сама, и мать ее воспитывают младенчиков, одна от пропавшего лейтенанта-еврея, другая от одноногого местного ветерана (обычная, на штампах актерская работа Андрея Панина), то есть присутстует в качестве "света в конце" как бы надежда на следующее поколение, на детей. Все это не просто пошловато, но и, что намного печальнее, неумно. Особенно в ретроспекции, с позиций дня сегодняшнего.