June 27th, 2012

маски

"Любовь к ненависти" реж. Брайан Пойсер (ММКФ)

Два брата, один из которых - успешный сочинитель и рисовальщик комиксов, другой - неудачник. Жена неудачника уходит к его успешному брату. Брат-неудачник забирается в дом, где его жена с успешным братом предаются утехам, воспользовавшись наивностью служащего при элитном поселке на горном курорте, и в течение почти всего фильма, оставаясь практически незамеченным, подсматривает за неверной женой, стараясь нагадить ей с братом по мелочи, в том числе буквально нагадить - наложить кучу в унитаз и не смыть, стереть файл с новой рукописью... Впрочем, может он и хотел бы смыть свое дерьмо - но шум воды выдал бы его с головой. И так же во всем остальном - готов вроде отпустить жену, но не может, не получается. И все кино - об этом, полтора часа, персонажей, не считая подростка, любителя комиксов, который позволяет герою проникнуть в закрытый поселок на горнолыжном курорте - трое, два брата и их жена. Самое обидное, что идея - довольно оригинальная, остроумная, продуктивная. Я, во всяком случае, не помню ничего похожего: человек долгое время находится в доме на правах "домового", никем не узнанный, не замеченный, не считая последствий его деятельности, а хозяева не успевают удивляться - кто это им поднасрал, кто стер файл, и действительно, кто бы это мог быть? Только идея - на короткометражку, а фильм длинный, замысел становится понятен слишком быстро, исполнение далеко не блестящее, а самое что ни на есть ординарное, и любых десяти минут из картины достаточно, чтобы все про нее понять - а я смотрел почти с начала и до самого конца, то есть потратил много времени напрасно.
маски

"Любовь юного красавца" реж. Юньфань, 1998 (ММКФ)

В отличие от сделанной тремя годами ранее "Улицы Бугис", в "Любви юного красавца" нет откровенного идиотизма, и наивного социально-философского пафоса тоже нет, это, что называется "фильм о любви", так что здесь Юньфань предстает во всей красе своей профессиональной беспомощности. Картина абсолютно самодеятельная, если подходить строго. Однако не могу сказать, что она совсем меня не тронула, хотя временами и становилось до смешного неловко. Герой фильма - мальчик-проститутка, который через окно галереи примечает симпатичного полицейского. Мальчик делится своими впечатлениями от встречи с "коллегой", тот дает от его имени объявление в газету. Знакомство полицейского и проститутки возобновляется, но Джет, обслуживающий клиентов по высшему разряду, со своим любимым полицейским ведет себя как девочка-скромница, он знакомится с его родителями, гуляет с ним по улицами, и никакого секса, ни-ни, он даже не говорит, что гей, тем более, что проститутка. А в то же время полицейскому Сэму, со своей стороны, есть что скрывать: когда-то он был офис-менеджером, там у него возник роман с коллегой, а потом и с начинающим певцом КС, певец был мотом, и чтобы он смог заплатить по счетам, сначала возлюбленный Сэма пошел на панель, затем и сам Сэм стал позировать в форме полицейского для гей-фотографов, а вскоре и не только позировать, но певцу все было мало. Так самое смешное, что бывший возлюбленный Сэма и бывший его сослуживец и есть тот самый "коллега" и сосед по квартире Джета, который выслушивал его трогательные исповеди, давал объявления в газеты от его имени. В кульминационный момент Сэм приходит к Джету и сталкивается там со своим бывшим и первым. Интрига, пригодная разве что для жалкой комедии положений, здесь прикладывается не то что к мелодраме, а чуть ли не к высокой трагедии, ведь полицейский, не в силах пережить двусмысленности отношений с прежним возлюбленным, с нынешним, а также с родителями (отец застал его врасплох), шагает с крыши - а крыши в Гонконге, где происходит действие этого фильма, высокие, не в пример отелю на улице Бугис в Сингапуре. Зато, опять же если сравнивать с "Улицей Бугис" (других картин Юньфаня в его большой ретроспективе я не видел и вряд ли уж пойду еще), "Любовь юного красавца" несет в себе пафос столь возвышенный - "любовь сама есть ответы на все вопросы" и все в таком духе звучит в финале и пускается титрами черным по белому - что эротика тут совсем неуместна, и картина отличается совершенно непристойным целомудрием. У безумной феи есть любимая поговорка "ебаться будем без трусов" - так у Юньфаня в этом фильме и ебутся в трусах, и вообще, если в "Улице Бугис" трусы хоть кто-то (сутенер) и хоть иногда снимает, то "Любовь юного красавца" - образец невероятной чистоты и только православного контекста в Гонконге не хватает, чтобы считать этот фильм Юньфаня эталоном духовности.
маски

"Испытание прекрасным" В.Бенигсена в "Современнике", реж. Кирилл Вытоптов

Порою счастье мы находим, где не метим - от "Современника" меньше всего ожидал, особенно после того, как недавно пришел в пятый раз на "Горе от ума" сел в зал, а при открывшемся зале вышли, к авансцене артисты и Гармаш сказал, что спектакль отменяется. Последние премьеры "Современника", в том числе и по "современным" пьесам, касались исключительно трудной жизни на загнивающем капиталистическом западе, и в то время как прямо перед крыльцом театра шумел "Окупай Абай", в "Современники" улавливали дух эпохи через бродвейские мелодрамы о нью-йоркских фотографах и комедии о британских рокерах. "Испытание прекрасным", инсценировка романа Бенигсена "ГенАцид" - неожиданная для "Современника" попытка осмыслить все-таки то, что происходит за окном, пусть через небогатую аллегорию, а не впрямую, пусть с вечной интеллигентской фигой в кармане - но попытка (пусть только спектакль доживет до официальной премьеры, мы-то смотрели на прогоне и хохотали в унисон с сидящими в зале Гармашом и Волчек, а не смеялся я так в театре давно) удачная.

Бенигсен сейчас на слуху со своим фильмом, который критика, в том числе "прогрессивная", успела уже оплевать - ничего не знаю про фильм, да и о романе могу судить только по инсценировке Кирилла Вытоптова и Наны Абдрашитовой. Но по сути это традиционный сатирический памфлет в форме антиутопии. Исходная идея заимствована из любимой советскими интеллигентами книжки недавно скончавшегося на 92-м году жизни в Калифорнии (я тоже хочу скончаться на 92-м жизни в Калифорнии, да вряд ли удастся) Рэя Брэдбери "451 по Фаренгейту", но вывернута наизнанку. У Брэдбери в тоталитарном обществе запрещены книги, якобы несущие угрозы пробуждения в человеке самостоятельного мышления. В "Испытании прекрасным", напротив, сверху спускается распоряжение о принудительном приобщении русского народа к высокой литературе. На местах, естественно, сразу берут под козырек и принимаются выполнять приказ. Ответственным за проект назначается историк Антон, приехаший из города после того, как зарубили его диссертацию. В прологе от выступает с трибуны с "программным" заявлением, что историки - жулики, а история - антинаука, и нет в ней ничего, кроме плохо проверенных фактов, а поверх них - миф и идеология. Кафедра вырастает до размеров деревянного туалетного домика, и вот уже деревенские жители, получив каждый по книжке, а кто-то и несколько, принимаются за освоение литературного наследства.

Местами остроумный, но в целом нехитрый памфлет Вытоптову удается хотя бы отчасти поднять до художественного произведения, не ограничиваясь одним сатирическим планом, пусть он тут и основной. Комический эффект и в тексте, и в спектакле возникает на контрасте возвышенной литературной классики и грубости быта - ущербные обитатели деревни Большие Ущеры, условно-обобщенно-карикатурные типажи, перекладывают на свой говор и свои представления о жизни Пушкина, Гоголя, Чехова, Лескова. Кто-то делает это отчасти трогательно - например, Митька, успевший побывать в городе, поступая, неудачно, в какое-то учебное заведение (Евгению Павлову наконец-то досталась более-менее интересная роль в этом театре, и как же здорово в его испонении звучит микс из хрестоматийной поэзии и прозы, переложенный на рэп!), но в основном получается дико смешно - поначалу: продавщица Таня (Елена Козина) примеряет на себя роль Агафьи Тихоновны, начальствующему майору по душе приходится Зощенко, бывший десантник, а ныне тракторист Валера (Шамиль Хаматов) открывает близкий ему мир жесткой современной поэзии, а едва говорящий по-русски приезжий Мансур Каримов (Рашид Незаметдинов) буквально пропускает себя, частично переводя на родной язык, монолог Нины Заречной, то есть пьесу Треплева из чеховской "Чайки".

Заметные молодые артисты труппы - Павлов, Коршунова, Древнов, Лаптева, Хаматов, Матвеев (последний, запомнившийся по кудряшовскому курсу и спектаклю "Униженным и оскорбленным", где играл князя, здесь выступает в роли законченного дегенерата, но именно этому персонажу по вкусу приходится поэзия Крученых, он ее понимает, оказывается, лучше любого интеллигента), работают рядом со старухами Коркошко и Миллиоти. Не знаю, играла ли когда-нибудь Светлана Коркошко что-то подобное, на моей памяти точно нет и я был уверен, что она списана со счетов, но здесь ее самогонщица Громиха - настоящая феерия, как она читает "Незнакомку" Блока, как слушает, как ее дочка наизусть воспроизводит описание первого бала Наташи Ростовой - это просто фантастика. Миллиоти тоже уморительно смешная, а под занавес, когда сын ее героини, ощутив себя в результате чтения Чехова лишним человеком, повесился, еще и невероятно мощная со своим монологом из Гоголя. Наряду с остальными действующими лицами в спектакле присутствует собака - муляж собачьей головы, которую Митька и беременная от него Катька (Клавдия Коршунова) время от времени надевают на себя, превращаясь в собаку - она станет адресатом декламируемого стихотворения Есенина "Собаке Качалова", но и это ее в итоге не спасет.

Можно упрекнуть спектакль, что он распадается на отдельные сценки, скетчи, но ведь это сатирический памфлет прежде всего, а не социальная драма. Бенигсен, конечно, не Грибоедов, но, например, для начала второго акта Вытоптов придумывает для персонажей "ГенАцида" пародийную пантомиму, сознательно или нет отсылающую к началу второго действия спектакля Туминаса. Книги в руках героев "Испытания прекрасном" порхают, как мотыльки, а в сцене поминок книжку кладут на стакан с водкой, как кусок хлеба. Трибуна-туалет стоит при бревенчатой избе-читальне, "памятнике деревянного зодчества", которая в финале переживает апокалиптический пожар, причем поджигает библиотеку сам библиотекарь, городской интеллигент Антон Пахомов, после чего возвращается в город и наконец-то защищает диссертацию на основе "успешно" проведенного эксперимента. Я бы предпочел, чтобы ревизии в спектакле подвергался не только образ интеллигента, но и как таковая интеллигентская утопия о "просвещенном народе", однако утопия эта неистребима и в этом смысле Вытоптов следует за Бенигсеном, Бенигсен - за Татьяной Толстой и ее "Кысью", а Толстая - за своими предшественниками двух предыдущих веков. Зато интеллигент - по старой интеллигентской привычке - снова оказывается во всем виноват, и в том, что сначала приобщил "народ" к культуре, и в последствиях этого приобщения, и в том, что убоявшись последствий (а "просвещенный народ", разумеется, сразу пробуждается, кто в спор лезет, кто в потасовку, а кто и в петлю от осознания безысходности и неизменности бытия), узурпирует культурные достижения для своего узкого интеллигентского пользования. Собственно, интеллигентских подходов в спектакле два, их олицетворяют библиотекарь и фельдшер, первый - прекрасноду шный энтузиаст, оборачивающийся подонком, второй - изначально законченный циник, фельдшер указывает библиотекарю, что тот относится к односельчанам как к "занятным экспонатам", "братьям нашим меньшим", как к подопытным кроликам, и предупреждает, что ничего хорошего из проекта "ГенАцид" (государственная единая национальная идея) по объединению народа на основе общей культуры и прежде всего литературы, выйти не может. Оба стоят друг друга, хотя при сравнении второй, кажется, все же выигрывает. По крайней мере, он лечит, а не доводит до самоубийства и не совершает поджог. Правда, у первого тоже выбор небогатый, ведь дейстительно - когда русский народ проснется, начитавшись Пушкина пополам с Крученых, одним пожаром в библиотеке дело не ограничится, лучше не доводить до большого греха, а как сформулировал персонаж классического литературного произведения, "чтоб зло пресечь - собрать все книги бы да сжечь". Кстати, Фамусов-Гармаш в постановке Туминаса рубит книжки топором, как дрова, чтоб, значит, лучше горели.