June 24th, 2012

маски

"По поводу мокрого снега" ("Записки из подполья" Ф.Достоевского), реж. Кама Гинкас

Что Гинкас делает с Девотченко телеспектакль по "Запискам из подполья" и где-то они в разрушенной загородной усадьбе зависают - это я слыхал, но не думал, что так скоро выйдет результат. Не знаю, каков был исходный замысел Гинкаса, но очевидно, что вариация на тему "Записок из подполья" напрямую связана с инсценировкой "Записок сумасшедшего", и не только через Девотченко - уже в театральном спектакли параллели между Гоголем и Достоевским читались сходу:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1892586.html

При этом персонажи Девотченко в одном и в другом случае, при заметном типологическом сходстве, в чем-то противоположны: Поприщин несет порой бессвязную чушь, тогда как Подпольный мыслит безупречно рационально. Но Гинкас с тем и с другим проделывает любопытную операцию: Поприщин, которого в интеллигентской культурной традиции принято было жалеть как жертву обстоятельств (социально-бытовых ли, как повелось от Белинского, или экзистенциальных - неважно), у Гинкаса приобретает черты отталкивающие, мерзкие, в то время как рассказчик "Записок из подполья", заведомо гнусный тип, во многом оказывается прав, справедлив и уж во всяком случае убедителен - что лишний раз связывает "Записки сумасшедшего" с "Записками из подполья", в чем, я думаю, и состояла одна из важных задач режиссера.

Герой Девотченко в телеспектакле - не просто "подпольный", а буквально - "подснежный", он выползает чуть ли не из сугроба, нанесенного через давно прохудившуюся, практически отсутствующую крышу разрушенного усадебного дома. По виду - настоящий бомж, в ушанке, в какой-то фуфайке, он греется и готовит еду с помощью костра, однако у него имеется старый киноаппарат, с помощью которого он может просматривать записи встреч с Лизой. Ход с кинопленкой, с кинопроектором - казалось бы, такой искусственный, такой неуместный, придает выстроенной Гинкасом ситуаци совершенно иное измерение. Кстати, в отличие от клаустрофобических "Записок сумасшедшего", где герой был помещен Гинкасом и Бархиным в замкнутое пространство "желтой подводой лодки", герой "По поводу мокрого снега" постоянно находится как бы на воздухе, его обиталище открыто всем стихиям, и зависимостью от погоды от объясняет свое настроение. Но обрывки периодической печати, как и Поприщина, в развалинах присутствуют - и вместо обоев на стенах, где под полуистлевшими листками и заголовками об Иосифе Виссарионовиче и Святой Руси гнездятся огромные тараканы (я бы подумал, что мадагаскарские, да у меня дома почти такие же водятся), и для растопки (особенно хорошо идет на эти цели газета "Союзное вече"). Он разыгрывает попытки самоубийства - то скосится на лежащую под рукой бритву, то заберется на табуретку и сунет голову в петлю, но глядь - а в петле болтается муляж, фуфел, с табличкой на груди: "Меня нет". Впрочем, различить, где у этого героя заканчивается балаган и начинается исповедь до последних моментов невозможно. Тем более, что постепенно внимание перемещается на экран, на запись встреч героя с юной проституткой. Такая двойная оптика и сама по себе очень интересно, и раздвоенность "подпольного" сознания она позволяет показать с максимальной наглядностью.
маски

"Похвала бороде", автор и актриса — Жанна Мордож, реж. Пьер Менье ("Другой театр из Франции")

Когда-то бородатые женщины были популярным ярмарочным аттракционом, сегодня этот аттракцион, уже стилизованный, как и многие уличные забавы прежних лет, становвится наживкой для театральных "гурманов". На помост площадного балаганчика, с трех сторон которого амфитеатром выстроены неудобные узкие лампы без спинок для публики, выходит девушка, с накладной бородой и натурально небритыми подмышками. Она разыгрывает в разной степени забавные трюки - забрасывает пальцами ног ракушки в таз, который держит на голове, имитирует вокальный дуэт и философский диалог между черепами барана и барсука, которые потом помещает в ящик с дырками и погружает в мини-бассейн, чтобы "утопить", удерживает на руках и плечах длинные легкие палки, нечто среднее между стрелами и копьями, по всему телу катает свежеизвлеченный из куриного яйца желток. Иногда она попутно что-то говорит на тему "мужское-женское", иногда ограничивается пантомимой, пока не закопается с головой в землю под люком помоста, сделав на прощание зрителям ручкой - ее проводит пением хор черепов животных. Для циркового представления трюки девушки не слишком виртуозны - но это ведь и не цирк, а театр, да не простой, а "другой" (хотя по-моему, сейчас всякий театр - "другой", и хочется иногда посмотреть уже не "другой театр", а какой-нибудь "этот", только чтоб не Евгений Стеблов с накладными бакенбардами, как в "Свадьбе Кречинского" Павла Хомского, не такой "этот", а нормальный, настоящий), и трюки девушкины, сами по себе такие неаппетитные и негигиеничные, ценны именно в концептуальном контексте. Однако меня не убеждает, что концепция эта в спектакле присутствовала изначально, а решение строилось под нее - наоборот, возникает чувство, что объяснение нехитрым и незадавшимся выкрутасам подбиралось по ходу, если не вовсе задним числом.
маски

"Чародейка" П.Чайковского в Большом театре, реж. Александр Титель

Наверное, Большому был необходим такой оперный спектакль под занавес первого сезона на отреставрированной основной сцене - постановка заведомо компромиссная в своих попытка как-то примирить "чаяния народные" с современными тенденциями и хоть какими-то понятиями о вкусе. Система деревянных мостков и компьютерная видеоинсталляция с условно-приокским пейзажем на заднике от Валерия Левенталя вряд ли может всерьез раздражать даже самых ортодоксальных ревнителей старины, но я не уверен, что она их сильно порадует - для такого сорта публики, любителей роскоши самоварного золота, предложенное оформление чересчур стильное, то есть по их понятиям, "бедное", а деревянная сторожевая башня во втором акте, наклонившаяся над Окой на манер пизанской, и совсем уж кубистская избушка в третьем, может вызвать вопросы - зритель же, у которого подобные вещи вопросов не вызывают, с трудом найдет для себя в спектакле что-нибудь захватывающее. Можно было бы сказать - помимо музыки, да ведь и музыка "Чародейки" - однообразная, невыразительная, избыточная - три с лишним часа эта бодяга идет! Уж как ее сам автор ни переделывал, как ни вымучивал - что-то у него изначально не задалось, да и не мудрено при либретто с сюжетом, где страсти в клочья (жена травит мнимую соперницу из ревности, муж из ревности к убитой закалывает насмерть сына... и все это на фоне русской природы и нижегородской старины) и виршах, сочиненных будто человеком, для коего русский язык не родной, такие там обороты, такой порядок слов специфический (и ничего страшного, что соблюдая ритмический рисунок фразы, солисты по ходу "переделывают" текст партий, меняя отдельные слова и целые синтагмы - хуже от этого либретто не становится). При том что не знаю как на премьерных спектаклях, а Лазарев на генералке как будто торопился, и начал минута в минуту, и темп задавал, особенно в первых двух актах, такой, что за мыслью дирижера с трудом поспевали оркестранты, не говоря уже про хор. Подстать музыке и мизансценирование Тителя - при отсутствии концептуальных открытий яркими деталям постановка также не блещет. Ну есть диковатый танец скоморохов в масках ближе к концу первого акта, а в остальном - излюбленная Тителем массовая статика, иногда она работает удачно (в "Сказке о царе Салтане"), иногда не очень (в недавней "Войне и мире"), а в "Чародейке" она не срабатывает вовсе. И странно, например, что душераздирающее объяснение в третьем акте происходит в присутствии множества посторонних молчаливых фигур - свидетели тут явно лишние. Зато никакого "надругательства над классикой" и "оскорбления святых чувств". Но самое большое разочарование связано с главным героем - парень изрядного довольно-таки возраста против воли участвует в убийствах, в одном убийстве, в другом, причем убивают его знакомых, ему это не нравится, но он участвует, ему это страшно, до тошноты не нравится, а он продолжает участвовать, и нет никаких потуг со стороны режиссера понять, а в чем, собственно, дело, почему он не может прервать цепочку преступлений или по крайней мере самому так или иначе выскочить из этой карусели.
маски

"Снежный город" реж. Джастин Курцель (ММКФ)

Боялся, что в зал не войду, пришли-то мы только к середине, но войти удалось и пристроиться на ступеньке возле двери. Смотрели еще больше часа, и без скуки, но фильм меня разочаровал. И не тем, что хваленая его "жестокость" морально устарела - кого-то вид раздавленного клещами пальца или сцена поэтапного удушения может шокировать, но вообще-то в современном кино и не такое часто показывают. Просто я думал, что в картине, рассказывающей реальную историю отчима, вовлекающего старшего сына своей сожительницы в убийства тех, кто по их мнению не с теми спит или не то принимает, идет речь об идейных изуверах вроде православных или мусульман. Но на самом деле персонажи потом, после пыток и убийств, своих жертв еще и обирают, присваивают их карточки, пособия - а это уже обычный, хотя и очень жестокий бандитизм. Конечно, им нужен какой-то повод, чтобы убивать и оправдывать это в собственных глазах, они же не русские, чтобы резать и душить людей просто так, но корыстный элемент переводит драму в криминальную плоскость и делает ее слишком банальной, а при отсутствии художественных открытий совсем вторичной. Вот фильм о том, как православные батюшки насилуют малолеток, держат бордели для педофилов, торгуют наркотиками и расчленяют сирот на органы, пусть не документальный (это слишком трудно и опасно, понимаю), пусть игровой, с формальной отмазкой типа "все события вымышлены, совпадения случайны", кто-нибудь додумался снять - да, случился бы прорыв, открытие, откровение. А то, что в Австралии кто-то кого-то иногда убивает за деньги - ха, да за деньги везде убивают, а если способы убийства, отмеченные в картине, по-австралийским меркам отличаются невероятной жестокостью - хорошо, наверное, жить в Австралии, и совершенно безопасно, значит.
маски

"Дети Гитлера" реж. Ханох Зееви (ММКФ)

Уже в самой заявке - израильский документалист интервьюирует детей и внуков вождей Третьего Рейха - присутствует отчетливый привкус спекуляции. Исполнение же замысла - чистой воды идейное порно: люди, которые в конце 1930-начале 1940-х годов были в лучшем случае малышами, а по большей части вовсе не родились, и потомки не Гитлера (у которого потомства не было) и не Геббельса (тоже по известным причинам отсутсвующие), а "всего лишь", хотя и это уже кое-что, Геринга, Гиммлера да парочки лагерных комендантов, да не прямые потомки по большей части, а несчастные внучатые племянницы, каются в грехах условных "отцов", отрекаются не только от собственных непосредственных предков, но и от всего народа. А потом режиссер позволяет себе войти в кадр со словами типа "не верю", то есть оговаривает, что, наверное, порыв нацистских последышей был искренним, но все случилось слишком быстро, ему не хватило. Что надо, чтобы ему хватило, не уточняется - я не знаю, чего больше: некоторые персонажи, брат и сестра, стерилизовали себя добровольно, чтобы "не распространять нацистскую кровь", другие, как внук комендантца Освенцима, глядя в глаза тургруппе юных израильтян, заверяет их, что встреть он деда, убил бы его собственноручно, и только одна более-менее вменяемая тетенька, внучатая племянница Гиммлера, говорит хоть сколько-нибудь разумные слова по поводу того, что от прошлого, не забывая его, надо отходить, а считать, что "нацизм" передается через кровь, через гены - это, вообще-то, он самый, нацизм и есть. Концептуально "Дети Гитлера" в этом смысле - неприкрыто нацистское кино, поскольку ставит совсем непричастного к определенному кругу событий человека, и не единственного человека, а группу, класс людей, в зависимость от этого событий постольку, поскольку они являются родственниками участников этих событий, причем дальними, не прямыми - чем же это отличается от нацистских антисемитских законов по существу логики, чем же это не нацизм, не фашизм? А отрекаться от родителей, от дедов, которых не видел в глаза, только потому, что так предписывает господствующее в обществе мнение - что это, если не фашизм? Допустим, те деды в чем-то ошибались, и, может быть, совершали исходя из своих заблуждений преступления - но их осудили, казнили (большинство из них казнили себя сами, между прочим) - а эти чудики стерильные какое имеют отношение к нацизму, к концлагерям, к Холокосту? По-человечески последышей я еще могу понять - самому неловко, что мой дед-дурак, имевший бронь, добровольцем пошел на фронт: если уж ему так хотелось повоевать, мог бы хотя бы аккуратнее выбирать сторону, и хорошо еще, что его почти сразу в Польше убили, не успел вместе с другими русскими засрать Европу - но у меня по этой части никаких личных комплексов нет, я за того тупого крестьянина, убитого в 1944-м, не ответчик. Но, может, это и есть признак цивилизованности, обязательный, пускай он и демонстрирует слабость, ущербность цивилизации перед дикостью. Вот же русские (у дикарей тоже можно кое-чему научиться) живут по принципу, который сформулировал в одной замечательной неосталинистской книжке: "гордиться, а не каяться". Русские, захватившие, растоптавшие, изнасиловавшие и ограбившие пол-Европы, и по сей день продолжают называть себя "освободителями", а когда их называют другими словами - предельно вежливыми, кстати! - страшно обижаются и начинают грозить миру своими ржавыми ракетами. И никто не призывает к суду над этой преступной страной, преступным народом, даже над его преступными вожаками - как будто так и надо, ну гордяться - и пускай. А если бы немец сказал, как говорят русские: "да ведь это наша история! да, были ошибки, были перегибы, но сколько в Третьем Рейхе было сделано для народа, какой огромный прорыв вперед совершен под руководством великого фюрера! враги помешали осуществить прекрасную мечту, не все удалось, но мы еще скажем свое слово" - и все это говорили бы те самые потомки? А с другой стороны - можно ли представить, чтобы, конкретно, чего уж там, Бурдонский или Никонов сказали бы: да я бы своего деда собственными руками... - и ведь израильскому документалисту не пришлось бы долго их разыскивать, они постоянно на виду, всегда при деле. Но с немцами все ясно, они уже докаялись до того, что потеряли свою страну и скоро сами окажутся в Германии угнетаемым меньшинством, а новые хозяева Европы, в отличие от них, комплексами не страдающие, вряд ли будут сокрушаться, отправляя последних "истинных арийцев" в газовые печи. Меня в данном случае, раз уж картина израильская, больше изумляет позиция режиссера и его, я и раньше догадывался, а теперь знаю точно, многочисленных сторонников среди сограждан. Левые израильские интеллектуалы, готовые даром раздать свою страну по кускам всем мусульманским дикарям в округе, как слепые котятя уже которое десятилетие тычутся в историю Холокоста, вместо того, чтобы оторвать глаза от давно прошедшего прошлого и оглядеться вокруг, а лучше бы заглянуть чуть-чуть вперед, вближайшее будущее, когда их снова поведут на убой вместе с немцами, потомками как нацистов, так и антифашистов, всех вместе опять поведут на убой.
маски

"Одинокий остров" реж. Пеэтер Симм (ММКФ, конкурс)

Полуграфоманские стишки про одинокий остров, на котором по весне должен загореться маяк надежды, сочинял один из персонажей во время службы в советской еще армии, и все его однокашники рассылали их своим девушкам, так что впоследствии, когда советская армия вместе с союзом, который только ее штыками и держался, сгинула к чертовой бабушке, а Латвия стала свободной, эти русскоязычные вирши стали связующим звеном между множеством сюжетных линий фильма, поданных в мелкой нарезке: жена уходит от мужа к другу, их сын скандалит с учительницей, хотя на самом деле у них связь и она уже от него беременна, известного врача подозревают в убийстве, но он не виноват, потому что старик, предполагаемая жертва, сам упал со стула, когда его разбил инсульт; юная балерина в результате автоаварии оказалась в инвалидном кресле и винит в этом мать. Помимо русскоязычных стишков, другим лейтмотивом картины становится "Анна Каренина" Толстого: известного филолога, спеца по Толстому, и его сына-железнодорожника играют Лембит и Юхан Ульфсаки соответственно, а их собаку зовут Вронский, и мимо окон школы, где учится Дима, отец будущего ребенка своей учительницы по литературе, постоянно идут поезда. Смысл, видимо, в том, что под поезд всякий дурак бросится может, а найти в себе силы на жить дальше с надеждой и верой в лучшее будущее - это будет посложнее. Не скажу, что откровение - но кино по фестивальным стандартам ладное, смотрится неплохо, и слушается тоже - помимо латышского, звучит и русский, и в некоторых эпизодах, где неверная жена встречается с бывшим одноклассником - украиньска мова.
маски

"Завтра" реж. Андрей Грязев (ММКФ, конкурс документального кино)

Против ожидания смотрел с интересом, хотя и без восторга - как по отношению к своему фильму и его автору, к тому, как он сделан, так и по отношению к персонажам, хотя, безусловно, весь интерес фильма - в персонажах. Довольно долгое время мне приходила рассылка от Арт-группы война, я ее, честно говоря, даже не просматривал, большого впечатления на меня то, что я о ней, то есть о них, знал, на меня не производило. Документалка поначалу тоже долго затягивает в жизнь этих персонажей - а они именно персонажи, в том числе и собственного мифа. Мне такие персонажи сами по себе не особенно симпатичны, но картина добивается цели - она убеждает, что творчество арт-группы "Война" - настоящее современное искусство. Про политическую подоплеку я вообще молчу - у меня нет иллюзий насчет того, где я нахожусь, скорее уж иллюзии есть у арт-группы "Война", раз она еще занимается искусством и политикой в этой проклятой Богом и населенной свиньями-людоедами стране, но если первую половину фильма, пока участники группы тренировались переворачивать машины и обсуждали, как это сподручнее делать, причем обсуждали так, будто от перевернутой машины перевернется и весь мир, мне было скучновато и до некоторой степени противно, а потом я сумел осмыслить художественную ценность "Дворцового переворота" - и включился. Ну а финал, где поднимается разводной мост с нарисованным хуем - это уже прекрасно, это чистое искусство, без вопросов и, по большому счету, без политики.