April 13th, 2012

маски

"Play" реж. Рубен Остлунд в "35 мм"

Фильм идет практически два часа, и до последней минуты я ждал: ну когда же режиссер сорвется из своего нарочитого, деланого бесстрастия в обычную для европейского некоммерческого кино пропаганду всяческой толерантности - поскольку не дождался, остался даже несколько разочарован. При этом не возникает никаких сомнений, что Остлунд до мозга костей - либерал, правозащитник и проч., других режиссеров в современной Европе не водится, если вовсе не коммунист и не мусульманин - уже хорошо, но в своем принципиальном объективизме, скорее эстетического, нежели идейного характера, Остлунд показывает вещи, о которых в Европе открыто говорить не то что не принято, а прямо-таки невозможно, но надо полагать, окружающая прекраснодушных либералов действительность настолько заебала уже всех, что тупо дудеть в старую дуду мультикультурализма и социальной справедливости у мало-мальски здравомыслящего человека, тем более художника, нету сил.

В "Игре" Остлунда подростковая банда, издевательски обирающая малышей, состоит из пятерых ублюдков, и все пятеро - черножопые, хотя по всем понятиям о "политкорректности" криминал не может быть этнически маркирован, во всяком случае, в произведении искусства (идейное европейское искусство настолько далеко ушло от социальной реальности, что факты его не интересуют, однако Остлунду все же важно на случай, для страховки, оговорить: "основано на реальных событиях"). Но мало того, речь ведь идет не столько о криминале - подонки не просто воруют или жульничают, они куражатся, уверенные в своей безнаказанности - и небезосновательно уверенные, как видно.

В торговом центре к двум шведским подросткам и одному азиату подваливают пятеро негров постарше и начинают уверять ребят, что телефон одного из них, Себастьяна, на самом деле принадлежит брату одного из черных, но был украден неделю назад. Себастьян с приятелями оправдывается: телефон ему подарил отец, еще в прошлом году - но черные преследуют их, точнее, вынуждают следовать за ними. Попутно негры докапываются до прочих встречных-поперечных, и поразительно, как демонстрируя свою толерантность, их жертвы идут на поводу, терпеливо выполняют требования мерзавцев, не реагируют на оскорбления словом и действием. На определенном этапе скитаний в трамвай врывается компания взрослых и пытается наказать негритят за то, что они прежде сотворили еще с одним мальчиком (примерно то же самое: отбирали вещи, глумились) - но и эта попытка заканчивается пшиком, окружающие реагируют вяло, трамвай едет дальше по накатанным рельсам. Через некоторое время африканцам надоедает играть в эту игру и они, признавшись, что им просто нужен чужой телефон (признание это звучит буквально так: "Дураком надо быть, чтобы перед пятью черными айфоном светить. Ты сам виноват. Да тебе родители другой купят"), затевают новую, правила которой, что характерно, опять определяют они: каждая из "команд", белая и черная, выставляют по одному бегуну, победителям достаются все ценные вещи тех и других. Разумеется, негритенок добежал быстрее, чем азиат, представляющий европейскую команду - шведов обобрали, раздели, а потом, когда они без документов, денег и вещей добирались до дома, строгие контролеры оштрафовали их за безбилетный проезд, ведь главное для общества социальной демократии - порядок, законность и справедливость.

Понятно, что вопросом, какого хрена оборзевшие негры делают на севере Европы, никто и не думает задаваться - этот факт воспринимается как само собой разумеющийся. То, чем "понаехавшие" пробавляются - тоже как бы естественно, хотя стоит отметить, что в фильме их "забавные игры" никак не оправдываются социальным их положением. Спустя несколько месяцев жертвы "игры" вместе с отцами находят негритят и стараются вернуть хотя бы мобильник Себастьяна - негритята начинают верещать, что голодают и поэтому воруют (сами при этом жрут мороженое, а вовсе не картофельные очистки), лезут в драку, бьют родителей своих жертв по мордасам, те оправдываются (!), призывают негритят к честной и мирной жизни, а случившаяся поблизости либерально настроенная шведка, наблюдая эту картину, грозит папашам полицей, потому что они нападают на черного ребенка, "вдвойне уязвимого".

В "Игре" несомненно присутствует и притчевое начало, и сатирическое (контрапунктом через фильм проходит история детской кроватки, блокирующей двери в вагоне поезда - но кондукторы, раз за разом взывающие через объявления к хозяевам кроватки, не решаются просто выгрузить ее; когда под конец эта побочная линия смыскается с главной и кроватка снова всплывается в связи с негритятами, это несколько разочаровывает - как самостоятельная и откровенно абсурдная она звучала бы сильнее), но самое важное, по-моему, заключается все же в том, что показанный в фильме случай - бытовой, реальный и типичный. Что это ненормально - вроде бы должно быть ясно любому (хотя образ благодушной прохожей, встающей на защиту несчастных иммигрантов, чьи права попираются недобитыми фашистами, пожалевшими айфон для голодного негритенка, вынужденного питаться одним мороженым, намекает, что далеко не любому, как ни удивительно), но ни один шведский патриот, ежели таковые еще сохранились и прячутся где-нибудь по пещерам, не предложит всерьез свезти всех иммигрантов в концлагерь и отправить скопом в газовую камеру - да, впрочем, в сложившейся ситуации и это не помогло бы. Тем более этого не предлагает просвещенный кинорежиссер - он вообще ничего не предлагает, а демонстративно отстраняется иронической интонацией от ужаса, который показывает.

Вопреки моде на прыгающее и расфокусированное, имитирующее "документальность" изображение, Остлунд снимает фиксированной камерой, статичными и резкими планами, из которых персонажи порой надолго исчезают, оставляя зрителя наедине с интерьером или пейзажем. Может, еще и поэтому, а не только в силу объективной актуальности проблематики у зрителя (за себя лично могу сказать со всей однозначностью) остается впечатление, что это над ним несколько часов издевались наглые дикари (необязательно африканцы - это могут быть и кавказцы, и русские, и представители любых других цивилизационно неполноценных сообществ), унижали, обворовывали, растягивая процесс удовольствия ради, и не одной корысти для, доводили до истерики, до отчаяния, до паники - несчастный мирный китаец, один из приятелей Себастьяна, в какой-то момент от страха буквально обосрался, вынужден был порвать и выбросить испачканные трусы, и позже, когда негритенок "предложил" ему поменяться джинсами, свое барахло на его фирменный "дизель", а от такого предложения, естественно, "невозможно отказаться", несчастный азиат едва упросился отпустить его под куст, чтобы не оголяться прилюдно.

Некоторую эмоциональную разрядку в финале дает выступление юного китайца на смотре школьной самодеятельности - помимо прочих ценных вещей, негры отобрали его кларнет стоимостью 5000 крон. Кларнет не вернули, но, вероятно, родители и в самом деле купили ему новый, и он в него продолжает беспомощно дудеть. Родители, кстати, в фильме появляются только в предпоследней сцене, и только отец Себастьяна с приятелем, а мама, которой Себастьян пытался дозвониться целый день, пока его водили за собой черные ублюдки, не отвечала на звонки и перезвонила лишь тогда, когда злосчастный айфон окончательно достался неграм - ох и покуражились они над мамашей, разыграли и ее по полной программе, говорили от имени Себастьяна, рассказывали, как он занимается сексом с одиннадцатью мужчинами одновременно, а сами тем временем сидели в кафе, кушали свою любимую кебаб-пиццу.

Если разобраться, то, наверное, черные правы, когда объясняют Себастьяну, что тот сам во всем виноват, начиная с того, что "светил" перед ними айфоном, затем пошел за ними "разбираться", выполнял все их требования, а потуги на пассивное хотя бы сопротивление выглядят еще более жалко и беспомощно - например, когда Себастьян, уже оказавшись с приятелями за городом, в лесу, где негры могли делать с ними что угодно, залезает от них на дерево. Такой "стокгольмский синдром" неизбежно возникает, если воспринимать агрессивных ублюдков как слабых и невинных, нуждающихся в добром слове, а пуще того, в материальной поддержке. В эту игру Европа играет несколько десятилетий и, похоже, доигралась. Остлунд и сам не отказывает себе в удовольствии поиграть на последок, его настрой - не столько возмущение, гнев, боль, сколько насмешка. Герои Никиты Михалкова в таких случаях говорят: "прохохотали страну" - но у европейских либераов исходная позиция иная, нежели у русских православных фашистов, тем стран своих не жалко, и европейской цивилизации не жалко, пропадай она вся целиком, лишь бы иммигранты комфортно себя чувствовали, а сами они готовы потесниться, потерпеть. Да и чего ее жалеть, европейскую-то цивилизацию - померла так померла.
маски

выставка "Эпоха светлого завтра" в галерее "Москва"

Галерея "Москва" - не художественная, а торговая, на первом этаже одноименной гостиницы, хочется сказать "бывшей", потому что современный магазин с эскалаторами, стеклянными витринами в неоновой подсветке и дорогими шубейками в них к аутентичной "Москве" отношения не имеет.

Наверное, об аутентизме говорить и неуместно в контексте выставки, представляющей как бы ненастоящую Москву и ненастоящий СССР, а мифологию 30-х годов материальных объектах и трехмерных фотоинсталляциях. Но как и в фильме "Шпион" (а выставка и кино в этом смысле очень точно друг другу соответствуют по духу) эта вымышленное прекрасное вчерашнее "завтра" на выставке подается, во-первых, как нечто реальное, а во-вторых, как исключительно светлое.

Можно ведь, в принципе, и мифологию нацистской Германии в подобном формате реконструировать - через великий нацистский кинематограф, музыку, фотографию, через огромный и мало кому знакомый сейчас в хоть сколько-нибудь адекватном объеме (я и себя не исключаю, тоже мало знаю) грандиозный, при всех возможных оговорках, проект Третьего Рейха. Но даже если вообразить, что кто-нибудь где-нибудь взялся за это - уж наверняка бы не обошлось без арт-объектов с колючей проволокой, действующих моделей газовых камер и душераздирающих фотографий еврейских детишек - ничего подобного, ни следа от ГУЛАГа, ни упоминаний о репрессиях, ни заморенных голодом украинцев, ни сосланных калмыков и проч., нет в варианте "светлого завтра", только бодрые песни, яркие плакаты, прекрасные виды, оригинальные архитектурные проекты.

Кое-что действительно забавно - плакат "Пьющий школьник учится хуже, чем непьющий" (кто бы мог подумать!), "наши дети не должны болеть от поноса" (стало быть, все-таки болели, пили и болели, вот тебе и светлое завтра!), много занятных архитектурных эскизов, фотографии-зарисовки из жизни 1930-х годов типа "Артисты Большого театра СССР изучают устройство пулемета". Так называемая "комната вождя" не производит большого впечатления, импровизированный кинотеатр, где крутятся фрагменты из картин 1930-х годов (установлет старый кинопроектор, но кино показывают с цифрового носителя), зато лазерный тир даже я оценил. Правда, рассчитан он не на меткость, а на скорострельность - если палить без передыху, то можно перебить все бутылки за отведенное время без больших усилий. Безумная фея разбила только 5 нарисованных компьютером бутылок, а я - 27.

Среди прочих интерактивных услуг посетителям предлагается напечатать на раздолбанной пишущей машинке донос в НКВД - ксерокопированные бланки прилагаются. Печатаю я хорошо, а машинки, на которых нас тренировали в школьном УПК (три года секретарских курсов, диплом с отличием - пускай двадцать лет назад, но мастерство же не пропьешь), недалеко ушли от тех, на которых стучали в 1930-е годы - заправил бланк и настучал:

Мы живем под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны,
А где хватит на полразговорца,
Там припомнят кремлевского горца...

В телефонных трубках звучит "голос вождя" (Сталин почему-то не работал, я услышал только Ленина, толкующего про Белу Куна и венгерскую революцию), а также "голос врага" (наверное, Гитлер - но кто именно говорит по-немецки, непонятно, может и Геббельс), и "голоса друзей" (в наушниках рации"). В "политехническом" аспекте выставка, то есть, до некоторой степени любопытная, в историко-культурологическом - более чем сомнительная. Посмотришь на "доску почета", где в одной и той же рамке согласно компьютерной программе изображение Любови Орловой сменяется портретом Лаврентия Павловича Берии - и оторопь берет.

Но коль скоро проект носит в первую очередь прикладной характер и служит для дополнительного продвижения фильма в прокате, фишка выставки еще и в том, что в инсталляции и фотоколлажи среди физиономий деятелей 1930-х годов вписаны персонажи Бориса Акунина в исполнении Бондарчука и Козловского. Все мое недоумение по поводу роли Акунина в этой, мягко говоря, двусмысленной "шпионской" интриге исчерпалось еще при просмотре фильма в кинотеатре - насколько я понимаю, огромные усилия и траты на рекламу ожидаемого успеха не принесли, но это неважно, о художественном качестве произведения менее всего можно судить по зрительской реакции, не говоря уже про коммерческую отдачу. Я не думаю, что цели, которые ставились перед создателями фильма и выставки, чисто коммерческие - впереди новая большая война, русским понадобятся миллионы готовых жертвовать собой ради "великих идей" пешек. Самое время тренироваться на турнике, искать шпионов, воспитывать в себе боевой дух, изучать устройство пулемета, сносить лишения, тяготы, пытки. Кстати, я между делом подумал, что в НКВД не догадались пытать молчанием - для безумной феи было бы кстати: ее бы заставляли молчать, а она, поскольку ей это нестерпимо, еще скорее бы все про всех рассказывала.

А то, что сегодня русским "пешкам" вместо коммунизма втюхивается православие - не принципиальное различие, как раньше стояли очереди в Мавзолей к Ленину, так сейчас стоят в Храм Христа Спасителя к т.н. "поясу Богородицы", а завтра скажут поклониться бабе с веслом - русские поклонятся, русским лишь бы кланяться и жизни свои никчемные за идею отдавать, все равно какую и все равно кому. Собственно, именно к такому выводу и наводит выставка в галерее "Москва", где интерактивная игра в поиск шпиона (за успехи начисляют баллы и обещают подарки) посреди витрин иностранных бутиков. Хочется скорее побежать завербоваться в ЦРУ, ну может, ни в диверсанты, не получится из меня диверсанта (диверсанту полагается действовать точечно, а я бы предпочел, чтобы Россия и русские исчезли в одночасье и без остатка), то хотя бы информатором. Никакими секретами я не владею, но все, что знаю, готов безвозмездно сообщить куда следует, лишь бы коммуно-православно-фашистское "светлое завтра" не наступило никогда.
маски

"Шопениана", "Кармен", Новосибирский театр оперы и балета

Ну "Шопениана" фокинская и в самом безупречном исполнении невыносимо скучна - новосибирская версия этого чисто декоративного опуса, где из кордебалета выделяется даже не пара солистов, где возможен намек на какую-либо драматургию, а трио, столь же абстрактное, как и все остальные много фигурные композиции, хотя и не позорная, но прошла без особого, прямо сказать, успеха. А вот "Кармен" Ролана Пети, тоже, казалось бы, историческая вещь, костюмная и сюжетная, совсем не производит впечатления чего-то архаичного, и если местами кажется наивной, то это заложено изначально хореографом, что следует отнести к его самоиронии, но вовсе не к тому, что спектакль морально устарел. "Шопениану" я видел в записи (не новосибирскую, понятно, а местную, стасиковскую), "Кармен" смотрел впервые, и многое в ней меня восхитило - если говорить о том, как спектакль придуман. Пети освободил сюжет от цыганщины и прочего экзотического колорита, сохранив только самый поверхностный слой фабулы: роковое увлечение толкает героя к преступной жизни, он совершает убийство а затем в отчаянии убивает и свою возлюбленную. Причем в центре внимания здесь именно герой (Игорь Зеленский - год за годом можно отмечать: он все еще в неплохой форме для своего возраста), героиня же (Анна Жарова) выступает по отношению к нему в изначально двоякой функции, как воплощение любви и смерти одновременно. Такой сюжет четко укладывается в инвариант Пети, заданный еще "юношей и смертью": героя влечет именно смерть, влечение это трагическое, слепое, он теряет свою волю, и все же в этой трагедии есть что-то его возвышающее - такова, помимо "Юноши и смерти", "Арлезианка", такова и позднейшая "Пиковая дама", и многие вещи, созданные Пети за долгие десятилетия. Вместе с тем в "Кармен" много откровенно комического, вплоть до того, что под музыку секстета из второго акта (а Пети, задолго до Щедрина, опирается на оркестрованные темы Бизе) подельники Кармен забираются под плащ Хозе, из чего получается примитивное подобие "лошадки", которая и ускакивает бодро за кулисы. Примечательно, что и самый "ударный" номер спектакля, поставленный на музыку Хабанеры - это мужское соло, здесь даже кордебалет присутствует сидя, и не считая жестикуляции, работает не ногами, а голосом, хором выкрикивая рефрен "ля мур".
маски

"Ксения Петербургская" В.Леванова в РАМТе, реж. Наталья Шумилкина

Хотя я и повторяю каждый раз, что РАМТ - единственный театр, куда идешь без опаски, но в данном случае сомнения меня терзали: что будет делать в одной афише со Стоппардом пьесе бессмысленной и нескладной пьесе Леванова, к тому же давно поставленной в Алексанринке и уже дважды показанной в Москве:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1666026.html?nc=8#comments

Но если с фокинского спектакля мы в свое время убежали - он без антракта, но мы не досидели до середины, - то рамтовская постановка, не претендуя на многое, оказалась и интереснее, и сложнее по замыслу, хотя в чем-то на первый взгляд проще: все решено через эстетику балагана, скоморошества, и юродство "блаженной" Ксении - тоже проявление скоморошества. Дальше уже можно накручивать, что в эскападах юродивой идет от святости, что от безумия, а что от желания выпендриться, но во всяком случае, ни ладаном, ни серой от нее не веет: героиня Татьяны Матюховой - несчастная вдовица, заигравшаяся и забывшая себя, полоумная травести, и святость ее - такая же травестированная.

От александринской версии рамтовская выгодно отличается отсутствием агресии и пафоса, хотя художественно-постановочное решение (элементы оформления сцены, точнее, "черной комнаты" - печка-комод да тележка, костюмы и грим - клоунские), с одной стороны, придает пьесе, состоящей из отдельных картинок-"клейм", стилистическую целостностью, с другой, делает спектакль эмоционально монотонным. Встречи героини с любовницей покойного мужа, с поэтом Тредьяковским, покушающимся на самоубийство, с еще одной "христа ради юродивой" (второстепенные персонажи возникают из хора, состоящего всего из пяти артистов, Виктор Панченко, Алексей Блохин и другие играют все остальные роли, кроме заглавной), исполнены примерно в одном ключе и на одинаковом градусе эмоций, без надрыва, но и без попытки проникнуть в суть образа. При яркой, острой и внятной внешней форме в спектакле не проявляется искреннего интереса к постижению, ни тем более к развенчанию, демистификации (что было бы особенно интересно и смело сегодня) мифао о некой полоумной трансухе, которую православные, вроде бы столь нетерпимые на словах к любому отклонению от "норм" в вопросах половой идентификации (и в Петербурге прежде всего!), провозглашают образчиком нравственности и человеколюбия.
маски

"Мадам Баттерфляй" Дж.Пуччини, Астраханский театр оперы и балета, реж. Ольга Маликова

От постановки я, сказать по правде, ожидал чего-то худшего - но астраханский спектакль, не в пример агрессивно-уродливой "Любви к трем апельсинам" из Екатеринбурга, оказался всего лишь беспомощно-убогим в целом, а местами даже трогательным, особенно что касается сценического оформления: в глубине сцены - круглое "солнце" с лесенками по бокам, за ним возникают мрачные тени, внутри - окошки, из которых маячит многочисленная родня главной героини, а к финалу складываясь пополам, из солнечного диска получается несколько наивный, но занятный океанский лайнер. По сцене расставлены ширмы-веера - смехотворно-нелепые, а все-таки в чем-то милые. С японским антуражем, правда, не совсем хорошо выходит - все наряжены в кимоно, лица выбелены как в театре кабуки, "японские" костюмы, парики, походки - ну ей-богу, как-то несерьезно. Зато можно понять, почему Чио-чио-сан одета так же, как жена Пинкертона - очень ей хочется быть "американкой", отчего и возникает ее конфликт с соотечественниками. Жена - партия крошечная, а роль получилась объемная: чего только эта вульгарная бабенка в шляпке не успевает за недологе время своего визита - неудачно поиграть с сыном своего мужа, отсчитать деньги Сузуки, даже уколоться о меч, позднее использованный героиней для самоубийства. Сын, как и в постановке Боба Уилсона, вспоминать которую в связи с астраханской оперой неприлично, да уж ради такого совпадения простительно упомянуть, тоже не трехлетний, а большенький, но у Уилсона он просто тихо ходил кругами, очень стильно, как Уилсон один умеет, подсвеченный, отбрасывая острую ломкую тень - не то астраханский сыночек, он уже в кимоно и демонстрирует владение основами восточных единоборств. Про солистку Елену Разгуляеву в буклете сказано, что она великолепная и голос у нее прекрасный (эпитеты "великолепная" и "прекрасный" употреблены автором анонса в одном предложении), стать примадонны и вообще она могла бы украсить сцены столичные и мировые. Почему не украшает, если могла - не совсем понятно, тем более, она действительно пела довольно прилично, не в пример своему основному партнеру, Пинкертон едва открывал рот и пытался брать любую ноту, так хоть святых выноси. Но кроме всего прочего, в буклете сообщается, что астраханский оперный театр не отапливается, зрители в польтах сидят, а солисты в кимоно замерзают - и вот я думаю: стоит ли им так мучиться, да еще ради подобного результата, может, и ну ее тогда, оперу-то?