April 10th, 2012

маски

Пугачева у Познера

Ну ладно те два придурка из "Временно доступен" провалились и при расширенном хронометраже не справились с элементарной задачей - поговорить с Пугачевой, хотя всего-то от них требовалось - предоставить ей слово и помалкивать, Пугачиха сама все скажет, ее и спрашивать не надо. Но Познер не просто не сумел - он, что совершенно ясно, осмысленно построил программу таким образом, чтобы придать ей нудной тяжеловесности, которую старые евреи-интеллигенты принимают за "серьезность". Начал с заявления "никаких вопросов о личной жизни" - Пугачева рада-радешенька лишний раз поразвлечь народ, вон до чего дошло, прямую линию вместе с Максимом организуют на том самом НТВ, как я понял, где про них и без того с утра до ночи перетирают, но Познер давил, да еще нарочито медленно, с пафосом, вопросами, которые до него уже задавали пятьсот тысяч раз, и Пугачевой просто скучно стало. Она, конечно, пыталась время от времени сама себя развлекать, но в присутствии Познера это получается еще хуже, чем с Дибровым. В результате за всю программу по-настоящему живой момет случился только один - когда Познеру, при всем его статусе великого интервьюера, хватило ума спросить: вот вы мол объявили об уходе со сцены, а вам ведь говорили, что и Пол Маккартни, и Мадонна продолжают работать, хотя они старше вас...
- Мадонна старше меня?! - вскинулась АБ, на что Познер спокойно добавил: ну Маккартни-то точно старше...

Но Пугачева даже из банальных тем выруливает на какие-то откровения, как умеет только она одна и обходится без посторонней помощи "великих интервьюеров", будь то Дибров или Познер. Речь о возрасте, о зрелом возрасте, о старости Пугачева заводит всегда и не дожидаясь вопросов - это, в сущности, одна из главных тем ее творчества, а вероятно, и ее собственных размышлений, я как-то раз, анализируя пугачевские песни, заметил, что и когда она была достаточно молода, ее лирическая героиня уже ощущала себя пожилой:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/994083.html

И тут она предложила гениальную, по-моему, формулировку "старость - это когда думаешь о молодости", сославшись, что "так говорят", но я никогда не слышал, чтоб так говорили, да и кто может так сказать, кроме Пугачевой?!

По крайней мере, смотреть передачу было интереснее, чем слушать: банальные ответы на банальные вопросы Пугачева подавала, обыгрывала максимально небанальным образом. На вопрос о дьяволе и бессмертии без всяких условий ответила сольным мини-спектаклем: глаза загорелись, голова затряслась в утвердительном кивке и вопль как бы через силу: "Неееет!"; про главную черту характера сказала "великодушие" - но как сказала, с какой самоиронией! При всей самоиронии, однако, и при некоторой заданности ее собственного "сценария" (не говоря уже про тупой вопросник Познера - о Прохорове, о бизнесе и прочее на уровне юнкора районной газеты), Пугачева ничего не выдумывает на пустом месте, ее кокетство проявляется на уровне формы, но не смысла, и если она говорит, например, что не умеет петь под фонограмму (она не говорит, что не поет, то есть не пела - пела, но рассказывает, как это плохо у нее получалось, как все смеялись, потому что она в нее не попадала)- так это чистая правда: АБ всегда нелепо выглядит, когда вынуждена выступать под "плюс", поэтому даже в последние годы сольники она давала на треть живьем, в отличие, например, от Ротару - та прекрасно справляется, Пугачева же едва ли в состоянии попасть в "фанеру", вовремя открыть рот. Но и давать интервью по трафарету Пугачева не умеет - а у Познера хорошо получаются передачи только с теми гостями, которые привыкли изо дня в день говорить одно и то же в ответ на одно и то же, тогда любой маленький сбой может дать небезынтересный результат, но это не случай Пугачевой.
маски

"Три сестры" А.Чехова, Небольшой драматический театр, СПб, реж. Лев Эренбург

Давно стало банальностью обращать внимание, что "Чайка" и "Вишневый сад" у Чехова - комедии, и хотя, по-моему, Чехов пошутил, давая им такое жанровое определение, режиссеру в этом нередко ищут себе какие-то оправдания (можно подумать, режиссеру нужны какие-то оправдания, кроме собственной фантазии). Однако как ни крути, а "Три сестры" - единственная из четырех главных пьес Чехова, жанр которой обозначен как "драма" ("Дядя Ваня" - "сцены"). Эренбургу это не мешает, по счастью, и не ограничивает его. В "Трех сестрах" он обнаруживает бездну смешного, нелепого, фарсового. Где не находит этого у Чехова - там придумывает сам, но по большей части тоже к месту. Какие-то моменты всякому, кто видел немало других постановок Льва Борисовича, могут показаться банальными (естественно, чеховские персонажи у Эренбурга хлещут водку полными стаканами, да и детскими чашечками тоже, и не только водку, но и коньяк, и даже духи), но много в спектакле такого, что для меня, знающего "Три сестры", как и "Чайку", практически наизусть, оказалось, с одной стороны, неожиданного (может быть, не до такой степени, как в умопомрачительных мюнхенских "Трех сестрах" Кригенбурга, но все-таки), с другой - ожидаемого и желаемого.

Эренбург, например, отметил и убедительно показал, что конфликт Наташи с сестрами Андрея основывается не столько на несовместимости укладов и мировоззрений, сколько, напротив, на сходстве характеров, та и просто человеческой, в частности, женской природы (тут в режиссере Эренбурге проявляется Эренбург-психиатр). Один из самых примечательных в этом плане эпизодов - Наташа и Ольга слушают пластинку с записью оперы, здесь Эренбург в максимально полной мере добивается синтеза драмы с фарсом. Как это нередко бывает в эренбурговских постановках, герои пьесы в лицо друг другу говорят то, что в пьесе сказали бы за глаза. Чехов уводит их настоящие мысли в подтекст, Эренбург вытаскивает их оттуда, но не только через текст, а чаще всего через физическое действие. Подтекст реализуется таким образом не через многозначительные "мхатовские" паузы, а через яркие, острые, на грани фола порой, мизансцены. Из рваного мешка после ухода Тузенбаха рассыпаются кофейные зерна (еще и поэтому мне вспомнился Кригенбург и как у него персонажи "Трех сестер" давили сапогами орехи, высыпающиеся из люстры), и хромая, с палкой передвигающаяся Ирина (физически ущербные герои обязательно присутствуют в любой постановке Эренбурга) принимается крутить кофемолку.

Не разрушая, в отличие, например, от спектакля "На дне", драматургической структуры "Трех сестер", и без отталкивающего физиологизма, свойственного его версии "Иванова" (в "Трех сестрах" меня, пожалуй, слегка покоробил лишь эпизод, где Андрей высасывает грудное молоко и Наташи и сплевывает в рюмку, а потом пьет - и то скорее в силу бессмысленности этой находки, она мало привязана к сути происходящего; а вот когда Ирина дает Бобику грудь - это уместно и оправдывается характером героини; и Соленый, рвущий себе щипцами зубы и сплевывающий кровь в таз - вполне кстати), Лев Эренбург при последовательном изложении событий с некоторыми купюрами (из списка действующих лиц исчезли второстепенные офицеры, их немногочисленные реплики переданы другим, в основном Соленому, и нянька, которая очень любопытно отождествилась с Ферапонтом и он вышел существом непонятной природы, пола и возраста, закутанным в тряпье и говорящим нечеловечьим голосом) строит спектакль на системе лейтмотивов. Одним из таких символических образов с первой же сцены становится земля - это и землица с папиной могилки, и почва из цветочных горшков, и та земля, в которой Наташа дарит Ирине на именины какой-то отросток... Другой мотив - вилка, у Чехова она упоминается, кажется, лишь раз, когда Наташа жалуется: "разбросали", у Эренбурга предметы столовой сервировки живут практически своей жизнью.

Но главное, хотя может и менее заметное поначалу - персонажи нередко оговариваются, как будто "наощупь" ищут правильный способ произношения слов, постановки ударения, или точность цитаты ("у Лукоморья кот зеленый..."), чтобы в финале учительница Ольга свой монолог диктовала, обозначая знаки препинания. Свод орфографических, орфоэпических, пунктуационных правил, воспринятая как этический кодекс - идея, витающая в воздухе, достаточно вспомнить романы Дмитрия Быкова, посвященные как раз периоду начала 20 века. А Эренбург, кстати, тоже не пытается приблизить время действия пьесы Чехова к веку 21-му - его постановка если и условно-исторична, то все же исторична, в ней нет нарочитых, смеха ради анахронизмов, выводящих действие из конкретно-исторических рамок. Точнее, одним из лейтмотивов музыкальных в спектакле звучит вальс "На сопках Манчьжурии", который был написан на пять лет позднее, чем "Три сестры" Чехова. Но и это - не столько условность, сколько осознанное предчувствие того, что ждет чеховских персонажей в ближайшем будущем, причем вальс в спектакле использован с уже послереволюционным, наиболее привычным сегодня вариантом стихотворного текста - но, пожалуй, в такие детали вдаваться и искать в них дополнительный символизм ни к чему. Другое дело, что в целом этот тяжеловесный, надрывный и несколько искусственный драматизм финала, на мой взгляд, избыточен - показав чеховских персонажей во всем их убожестве и уродстве, Эренбург после этого предлагает их пожалеть, а мне лично не жалко их ни капельки: всем сестрАм по серьгам. Или сЁстрам?
маски

"Братья" реж. Мика Каурисмяки в "35 мм"

В этой истории обошлось без черта, хотя режиссер и отталкивался от "Братьев Карамазовых". Сыновая старика Пааво от разных матерей, Ивар и Митя, приезжают в отцовский дом, который вот-вот пойдет с молотка за долги, но они до поры не знают об этом и рассчитывают на наследство. А Пааво сообщает о своем намерении жениться на русской бабенке из бара Раисе, в которую влюблен его сын Митя, женатый на Кате, в свою очередь влюбленной в Ивара, а за Митю замуж пошедшую после того, как ее 15-летнюю пьяную изнасиловали и она забеременела. Алеши или его прямого двойника в фильме нет, но есть престарелый пастор-пустомеля Вальдемар, рассказывающий притчу о явлении Христа в Освенциме, прямо к детям в газовую камеру - девочка сказала Христу, что не верит в него, поскольку будь он сыном Божьим, не отправил бы их в концлагерь, и несмотря на то, что остальные дети верили в спасение, Христос после этих слов исчез.

Притча о Христе в семейно-криминальной финской драме - как бельмо на глазу, не говоря уже о том, что если Христос, допустим, еще может обращаться к еврейским детям, то еврейские дети, взывающие к Христу - это даже для притчи перебор. Убийство отца происходит в самом конце, когда Катя, чей отец работае в банке, сообщает, что у Пааво денег нет, одни долги. Убивает Тости, а подозрение падает на Митю, и Тости, не думая вешаться, говорит, что так и будет, пусть Митю обвинят. С почестью похоронив найденную у дороги мертвую птичку, родственники предполагают вызвать полицию по поводу смерти отца - на этом картина заканчивается. Тости признается, что чувствует себя прекрасно, да и мудрено ли - если Бога нет, то все дозволено. Митя, кстати, по сюжету - кинорежиссер и обещал, что в его следующем фильме будут сниматься Джонни Депп и Жюльетт Бинош.