March 20th, 2012

маски

"Преступление и наказание" Ф.Достоевского в МХТ им. А.Чехова, реж. Лев Эренбург

Выстроенный авансцене черный барьер, отгораживающий от зрителя желтое покрытие сцены, зная пристрастие Эренбурга к бассейнам, заставляет предполагать, что в спектакле будут плескаться и плавать, а нависающая перед началом представления над выгородкой полуразделанная мясная туша и тазик под ней внушают опасение, что плескаться могут и в крови - но тушу сразу уносят и с концами, а кое-какие брызги, конечно, полетят, но очень аккуратно. "Преступление" кажется на первый взгляд еще более сдержанным по эстетике и, говоря прямо, компромиссным для Льва Борисовича (по отношению к ожиданиям благонамеренной публики Художественного театра), чем "Васса Железнова", и туша-то - грубый, не способный никого шокировать муляж, и убийство разыгрывается за сценой, уходит Раскольников с топором, а возвращается с красными потеками на белой рубахе, и даже когда застрелится Свидригайлов, после хлопка на стене останется лишь блеклое, малоприметное бордовое пятно, а не живописно разбросанные мозги, как в эпизоде самоубийства Иванова из спектакля Небольшого драматического театра.

Однако и по проблематике, и по структуре нынешняя премьера Эренбурга ближе к одной из самых радикальных и характерных его работ - к "На дне": "Преступление и наказание" строится как последовательность не всегда напрямую связанных сюжетной логикой эпизодов (приходится оправдываться подзаголовком в афише: "сцены по мотивам романа"), которые перемежаются музыкальными отбивками, а исполнители, на время выходя из образов, перемещаются и переставляют нехитрую меблировку. Хотя помимо собственных спектаклей Эренбурга его "Преступление и наказание" вызывает в памяти массу других хрестоматийных постановок по Достоевскому: здесь едят курицу, как в "Бесах" Додина, здесь Раскольников тащит на себе Мармеладова, подобно кресту, как таскают друг друга персонажи в "Идиоте" Някрошюса, наконец, Катерина Ивановна здесь карабкается вверх по застекленной решетке с отчаянным воплем "Я выше пойду!", как у Гинкаса в "К.И. из "Преступления" (вплоть до того, что именно этим моментом, "восхождением" К.И., Эренбург завершает свою версию "Преступления и наказания") - речь, понятно, идет не о заимствованиях, но и, за исключением, может, курицы, не о случайных совпадениях, а о неизбежном сближении приемов при общности подходов к осмыслению текста. Эренбург не пересказывает сюжет романа, но и в мистику не ударяется, для него Бог, о котором, конечно, много говорят достоевские герои, категория в значительной степени условная, а интересует его прежде всего человек и отношения между людьми.

Спектакль открывается монологом Раскольникова, уже с бубновым тузом на спине, и в дальнейшем у Раскольникова еще будут монологические выходы - Кирилл Плетнев, имея за плечами превосходный опыт моноспектакля "Я - пулеметчик" по Клавдиеву в театре.Док, с трудной в чисто формальном плане задачей справляется отлично. Уже в первом монологе и задается главная тема: человек зачастую до того ничтожен, слаб и уродлив, что кроме отвращения ничего не вызывает - из этой объективной брезгливости к человеческой ущербности у Раскольникова и возникает замысел "преступления". Затем главный герой перешагивает барьер и следующие несколько сцен наблюдает из первого зрительского ряда: как Катерина Ивановна отправляет Соню на панель, как Лизавета Ивановна, кривобокая и едва способная членораздельно говорить, общается с одноногим воякой... - для спектаклей Эренбурга всегда характерна углубленная, доведенная порой до гротеска физиологическая и психическая ущербность персонажей. Даже Порфирий Петрович, спустив портки, садится за стол разбирать дела, а зад опускает в таз с горячей водой, геморой отпаривает. В "Преступлении и наказании" Эренбургу особенно важно обозначить, подчеркнуть телесную ущербность персонажей еще и для того, чтобы углубить основной драматургический конфликт инсценировки: неизбежное омерзение к убожеству, беспомощности, никчемности человека - и необходимость, тем не менее, через терпение, через прощение полюбить вот этих вот "черненьких", убогих, внешне бесконечно далеких от "образа и подобия Божьего" существ.

Если в магнитогорской "Грозе" и в спектакля Небольшого драматического театра Эренбург мыслит в полном согласии с исполнителями, точнее, полностью подчиняет их единому режиссерскому замыслу, то в "Преступлении", во всяком случае пока, поскольку я смотрел первый прогон на зрителя (но то же самое и в "Вассе", кстати), целостного ансамбля нет. Одни характеры поданы ярко, выпукло, подробно, в традициях старой актерской школы (Мармеладов-Юрий Лахин, Порфирий-Федор Лавров), другие, наоборот, неярко, если не сказать бесцветно (Соня-Ксения Теплова, Дуня-Яна Гладких, Лужин-Алексей Агапов). Помимо Раскольникова-Плетнева, на первый план в этом ансамбле выходят двое, причем это менее всего было ожидаемо: Ксения Лаврова-Глинка в роли Катерины Ивановны и особенно Евгений Дятлов в образе Свидригайлова. Причем Дятлов, пожалуй, наиболее точно соответствует эстетике Эренбурга, хотя появляется всего лишь несколько раз и только во втором акте, даже отчасти, сознательно или нет, иронизирует вместе с режиссером над своим сложившимся имиджем сериального звездуна с гитарой - запевает, правда, а капелла.

При не вполне органичном актерском ансамбле особое значение приобретают предметные образы-лейтмотивы, и в первую очередь, разумеется, топор, который с самого начала присутствует на сцене. Топором орудует Катерина Ивановна, когда возвращается Соня - в бессилии мачеха набрасывается на полено; холодное лезвие топора прикладывает к голове Раскольникова его мать; а Порфирий предлагает в отсутствие топора Раскольникову поколоть дрова ножом. Но топор - предмет отчасти бытовой, а вот нависающая на цепях над всей площадкой то вертикально, то горизонтально конструкция из металлической решетки, застекленная и с желтой краской на стеклах - это по не в финале карабкается Катерина Ивановна "выше" - чисто условно-символическое решение, как и черно-желтый колорит, в котором исполнена вся сценография постановки, включая нервно, болезненно мерцающий между эпизодами желтый свет.

Единственным безусловно отвратительным действующим лицом спектакля оказывается лощеный, холеный и на вид вполне благообразный Лужин. Остальные, уродливые и жалкие, как будто бы заслуживают в своем безобразном убожестве сочувствия, и более того, симпатии, если не сказать - любви в высоком смысле слова. Но легко рассуждать теоретически, когда это уродство - плод художественной фантазии талантливого режиссера в сотворчестве с профессиональными артистами, и воспринимаешь его в контексте театрально-зрелищного мероприятия, предложенного престижным заведением, целевую аудиторию которого, по откровенному признанию худрука МХТ (и такая откровенность дорогого стоит, кроме шуток), составляют "люди здоровые и богатые", то есть, грубо говоря, лужины. Насколько этим Лужиным, в отличие от Лужина из романа Достоевского, легко проникнуться подобным пафосом - вопрос отдельный. Но на дневные прогоны публика ходит совсем другая, и бок о бок с вонючими бабками на преступление Раскольникова волей-неволей смотришь в несколько ином свете, не раз и не два еще подумаешь: поубивать всех этих старух - и дышалось бы легче.
маски

"Дети выдры" Владимира Мартынова в КЗЧ

После концерта в фойе Федор Павлов-Андреевич заметил: "Вот если бы сейчас взорвали зал Чайковского, то Москва лишилась бы самых лучших, самых понимающих людей". На самом деле процент хоть что-нибудь "понимающих" не так велик, как дяде Федору на его благодушный взгляд показалось: перед нами сидели гнусные бабки, которые все время хихикали, да и вообще в зале было слишком много потомков не выдры даже, а таких животных, которым до выдры еще эволюционировать и эволюционировать.

Сочинение 2009 года тогда же исполнялось в Перми, затем в Петербурге, и только теперь в Москве. Московская филармония определила его жанр как "этно-музыкальный проект", продюсер Александр Чепарухин говорил про "пост-рок", но несмотря на стилистическую эклектику и микрофонное усиление, "Дети выдры", что бы ни говорил даже сам автор - прежде всего музыка и прежде всего академическая, а тувинское горловое пение ансамбля "Хуун-хуур-ту" и их народные инструменты - лишь краска, наряду со струнным ансамблем и академическим молодежным хором,встроенная в классическую структуру, а не наоборот. В связи с этим, как мне кажется, особую роль приобретает партия фортепиано (за роялем, естественно, сам автор): одинокий голос человека в зверином мире, вопрошающий, растерянный перед искушением и опасностью раствориться в безличной природе. Да и по драматургической конструкции "Дети выдры" обнаруживает немало общего с традиционными кантатами и ораториями.

Произведение написано на тексты Велимира Хлебникова, идея "Детей выдры" взята из одноименной "сверхповести", но непосредственно использованы самые хрестоматийные хлебниковские стихотворения: "Бобэоби...", "Люди, боги и народы...", "Когда умирают кони..." - а то, что они положены на тувинское горловое пение, так ведь трудно представить, скажем, романс Рахманинова на стихи Хлебникова. Аутентичный примитивизм и академический минимализм, зачатки классической гармонии и ее рудименты в этой структуре оказываются сродни друг другу, многоголосие архаичных вокалистов и барочная полифония сосуществуют и чередуются безконфликтно, как разного цвета, но единого химического состава краски общей музыкальной палитры. Что бы ни говорил Мартынов о конце эпохи композиторов, в его собственных сочинениях, и "Детях выдры" с особой наглядностью, демонстрируется не поглощение вневременным и безличным началом авторской мысли, но усвоение, присовение ею любых возможных способов музыкальной выразительности. "Дети выдры" - вещь абсолютно авторская, в целом академическая, то есть это уже потом "проект", "эксперимент" и проч., а в первую очередь - музыка в полном смысле слова.
маски

одержимые, но вменяемые

Обычно православные отправляют на ТВ шутов и демагогов вроде Кураева или Чаплина, последний так разливался соловьем у Диброва, что даже я за весь тот выпуск "Временно доступен" не нашел в его высказываниях ничего, под чем сам мог бы подписаться - то есть, понятно, его и никто не спрашивал, следует ли запрещать Набокова за пропаганду педофилии, а больше вспоминали, как хорошо было в 80-е слушать русский рок. Но вот пришел к Познеру протоиерей Смирнов - и все, как есть, показал. В цивилизованной стране этого фашиствующего гада повязали бы прямо во время эфира, но для фашистской страны и народа прирожденных фашистов именно такие "батюшки", по-настоящему одержимые, а не торгаши и шуты, обычные уголовники, пока еще занимающие в РПЦ ключевые посты, являют образец истинного православия, которое обязательно и уже в ближайшее время закончится гигантским концлагерем, в том числе и для тех, кто сейчас так ратует за православную духовность. Крещеный в католичество еврей-атеист Познер, конечно, в своем роде не меньший мракобес, чем православные попы, но хотя по еврейско-интеллигентской привычке и разделяет православие с РПЦ (одна из главных и самых распространенных ошибок: мол, да, иерархи - плохие ребята, но истинное православие - оно же в народе...), в отличие от "православного" Диброва вопросы задает точные. А Смирнов, будучи несмотря на два высших образования недалеким, если не сказать глупым (не в примера отцам чаплиным и лурье), говорит прямо: за православие бороться призывает, бросая кирпичи в окна, сам будет ездить на судзуки (поджеро пришлось продать, мотор забарахлил), а верующему лучше сидеть в своей деревне и пару раз в год выбираться на ярмарку, цифры убитых русскими во время погромов евреев не была катастрофической и эти неблагодарные мерзавцы оклеветали русский народ, ну и девок-панкушек, конечно, засадить надо в тюрьму надолго, хоть и одержимые они бесами, но перед законом вменяемые, а закон только тогда плох, когда касается церкви, поскольку она выше закона, но когда церкви выгодно, можно и законом попользоваться. Достаточно послушать час - и всякому станет ясно, что такое православие на самом деле. Почему же вот таких, настоящих православных, не увидишь по телевизору, а выступают вечно какие-то евреи-выкресты, от которых про кирпичи не услышишь, а только все за духовность и могут болтать, пока их более хваткие единоверцы продают сирот на органы.