March 12th, 2012

маски

"Пустошь" А.Яблонской, театр "RAAM", Таллинн, Эстония, реж. Марат Гацалов

Мне кажется, что драматургия Яблонской в большей степени, чем любые другие образцы "новой драмы", требует от театра, помимо всего прочего, мощных актерских возможностей. О возможностях таллиннской труппы судить затруднительно и в силу специфики режиссерско-сценографического решения (значительная часть действия происходит либо в полутьме, при свете единственной свечи, либо в полной темноте, либо под зрительскими местами, буквально под ногами у публики), и в силу лингвистического барьера, который в случае случае с эстонским языком особенно дает о себе знать (в прошлом я столкнулся с тем, что нигде в Европе, кроме как в Эстонии, не возникает трудностей при чтении городских указателей - корни слов в языках финно-угорской группы, в том числе самых общеупотребительных, совершенно другие и не опознаются несмотря на привычную вроде бы латиницу), но так или иначе, а по факту сильных, ярких, характерных актерских работ я в спектакле не увидел - ни в переносном, ни в буквальном смысле (ну правда, очень темно было). По счастью, я хотя бы знал содержание пьесы, присутствовав пару лет назад на ее читке:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1675073.html?nc=2#comments

Тогда же я отметил, что воплощать пьесу Яблонской на сцене буквально смысла нет - в ней уже как бы все "сыграно", непосредственно в самом тексте. Гацалов, вероятно, подходил к материалу с тем же ощущением, поэтому их с художником Ксенией Перетрухиной спектакль ближе к арт-перформансу, чем к драматическому действу - аналогичные "ключи" к пьесам Пряжко использует Филипп Григорьян, который тоже приходил посмотреть на "Пустошь". Главная ставка делается на пространственное решение - в Москве эстонский спектакль играли в одном из помещений Арт-плея, лично у меня под ногами перед началом представления лежал матрас, на котором "спал" сын главного героя, сам Геннадий, он же Сципион, тоже появлялся откуда-то из другой части импровизированного зала, абсолютно голый (что соответствовало, впрочем, авторским ремаркам), коллектор, из которого герой извлекал свои "древнеримские" причиндалы, располагался под зрительским амфитеатром, предметы выстаскивали оттуда через люки, а в финале с окон во всю высоту двухярусного помещения стаскивали черную пленку, закрывавшую вид на окрестности Курского вокзала, и артисты выбегали на улицу, ну то есть на балкон.

Марат Гацалов подобным образом осваивал и "Экспонаты" Дурненкова, которые привозили год назад в Москву из Прокопьевска:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1973960.html?mode=reply#add_comment

но там, на мой взгляд, удалось найти баланс между изобразительностью и повествовательностью. "Пустошь" Яблонской в гораздо большей степени, чем дурненковские "Экспонаты", предполагает развитие действия и характеров, тогда как в эстонском спектакле режиссер с художником продвинулись дальше в область современного изобразительного искусства, и придуманное ими пространство, действительно очень интересно выстроенное, почти без остатка поглотило все остальные элементы театрального зрелища. Меня такой тип театра устраивает и при надлежащем воплощении увлекает, но за случайного зрителя не поручился бы.
маски

"Бессмертная история" реж. Орсон Уэллс, 1968

Никогда и не слышал, что у Уэллса есть такой фильм - работа, сделанная для телевидения и задуманная как часть несостоявшегося цикла, среднего хронометража (58 минут), непривычно для Уэллса с его склонностью к размаху камерная, при этом цветная. В основе - проза Исакак Денисена, на самом деле это один из псевдонимов Карен Бликсен (известна прежде всего как автор "Из Африки", и тоже благодаря экранизации). Почти все действие происходит в интерьерах, главных персонажей - четверо, эпизодических - немногим больше (в одном из эпизодов мелькает Фернандо Рэй).

В португальской колонии Макао умирающий американский миллионер (его, разумеется, играет сам режиссер, развивая в этом образе линию, идущую от "Гражданина Кейна" через "Мистера Аркадина") коротает последние часы жизни с клерком своей конторы Левински (Роже Кожьо), который развлекает его чтением бухгалтерских книг. Книги прочитаны уже по два раза, но другой "литературы" Клэй не признает, считает, что значение имеют только факты, а не вымыслы. И вспоминает, что когда плыл в Китай, услышал на корабле историю о матросе, которого богач на берегу нанял, чтобы тот сделал по "заказу" ребенка его женщине, чтобы оставить наследника. Клэй приводит ее в пример как невыдуманную, но Левински тоже знает эту историю - сюжет давно стал частью морского фольклора и матросы разных судов пересказывают его от собственного имени. Клэю приходит в голову, что он способено воплотить эту вымышленну историю в действительности. Для этого Левински нанимает за 300 гиней девушку Вирджинию (Жанна Моро), дочь человека, которого Клэй из-за тех самых 300 гиней разорил, лишил дома и довел до самоубийства. А затем на улице находят оборванного юного моряка (Норман Эшли), долгое время просидевшего в одиночку на необитаемом острове после кораблекрушения и гибели всей команды, никогда прежде не знавшего женщин, и за пять гиней, необходимых парню для приобретения собственной лодки. Между молодыми людьми будто бы завязываются серьезные чувства - но обстоятельства "сделки" не позволяют им развиться. Старик же, реализовав свою последнюю прихоть, умирает.

Любопытно, насколько эта конструкция соотносится с "Расемоном" Куросавы, ведь каждый из четырех главных героев "Бессмертной истории" знает "фольклорный" сюжет о богатом старике, бедном морячке и прекрасной женщине, но воспринимает его по-своему, с собственных позиций. А различие в том, что в "Расемоне" предлагается четыре взгляда на одно и то же уже свершившееся событие, тогда как в "Бессмертной истории" перекрещиваются четыре подхода к сюжету, который только предстоит проиграть, и к тому же только трое из четверых - его непосредственные участники, а один, клерк Левински (бежавший после погромов и долго скитавшийся еврей, Вирджиния неслучайно присваивает ему имя "Вечный Жид") - с одной стороны, оказывается наблюдателем, с другой - так сказать, "координатором" данного "проекта". Еще один занятный момент - девушке и юноше по 17 лет, так они друг другу говорят, но и Жанна Моро, и Норман Эшли заметно старшего этого возраста, что, пусть и помимо режиссерского замысла, придает происходящему дополнительный сюрреалистический оттенок, как и роскошные - для разоренной девицы из далекой колонии - наряды от Пьера Кардена на Жанне Моро.
маски

10-я симфония Шостакович, оркестр фестиваля Вербье, дир. Юрий Темирканов, запись 2009 г.

Недавно в БЗК слушал ту же симфонию в исполнении РНО с Рождественским - но никакого сравнения, еще и потому, что в консерватории просто невозможно находиться, а не то что музыку слушать (слушаешь что угодно, только не оркестр: мужики со своими бабами вслух разговаривают, старики сморкаются, старухи достают из шелестящих пакетов печенье и все сосут леденцы с таким остервенением, что слышно, как конфеты об зубы стучат - нормальные люди, понятно, в московскую консерваторию не ходят), но не только. При всей моей сдержанной антипатии к Шостаковичу версией Темирканова невозможно не проникнуться - помимо энергии, которую он высвобождает из второй, экспрессивной части, сколько неожиданной нежности и еще более неожиданной авторской самоиронии он извлекает из третьей, как тонко выстраивает контрасты в четвертой, финальной - и все это без истерического нажима, без цирковой эксцентрики, безупречно стильно.
маски

"Джон Картер" реж. Эндрю Стэнтон

В старом кино развитие техники отставало от художественного мышления, теперь наоборот. Наблюдать за похождениями американца 19 века из Вирджинии, у которого враги сожгли родну хату и убили всю его семью, на Марсе (а куда идти еще солдату? кому нести печаль свою?), среди разнокалиберных инопланетных уродцев, допустим, забавно, и понятно, что это просто комикс и аттракцион, но после "Звездных войн", с одной стороны, и "Пиратов Карибского моря", с другой, вся эта сказочка про козявочку уже не катит, даже если пользуется повышенным спросом у публики. Герои "Аэлиты" А.Н.Толстого хотя бы революцию на Марсе устраивали, а Джону Картеру нечего нести инопланетянам. То есть победить зло и подарить туземцам мир он, конечно, в состоянии, это американцу пока еще по плечу, ну а дальше то что - просто жениться на принцессе Марса и делать маленьких марсианчиков? Семейные дела, кстати, поданы эффектно: у принцессы - любящий, хотя и несколько слабохарактерный отец, у конкурирующего племени с клыками младенцев воспитывает стая, но вожак оберегает свою тайную дочь, хотя та даже не знает про отца. Но более широкого взгляда не предусмотрено. Хорошо еще, что представители злых сил, вмешивающихся в историю суверенных планет со своими корыстными целями (у братьев Стругацких есть специальное слово для обозначения этого явления, но я не люблю Стругацких и термина не помню, к тому же Стругацкие предполагали, что вмешательство такого рода хотя бы по исходному своему посылу должно быть благотворным, а здесь наоборот) возвращают Картера обратно, и тогда ему приходится, благо на Марс он отправился из пещеры с золотом и по возвращении материально обеспечен, искать пути к своей принцессе, ну а останься он - чтобы стал делать? В том и проблема, что сам тип героя, подобного Джону Картеру, морально устарел и в ценностном отношении злонамеренно дискредитирован, редуцирован до сказочного, в лучшем случае авантюрно-приключенческого формата: пригожий лицом и мускулистый телом вояка, спасающий женщину и заодно весь мир, пускай чужой, за ним больше нет внятой идеологии.
маски

"8 первых свиданий" реж. Дэвид Додсон, Александр Маляревский

Рассчитывал досидеть до середины и пойти на "Джона Картера", но не захотелось уходить - действительно, очень хорошее кино, в своем, конечно, роде, и не просто милое, обаятельное, а еще и на удивление ладное, крепкое, профессионально сделанное, чего от команды "95 квартала", пожалуй, трудно было ожидать. Но "укртелефильм" определенно обходит "арменфильм" в плане качества" "романтических комедий. Владимир Зеленский - не великий актер, но дуэт с Акиньшиной у них сложился. Претензий к фильму (помимо того, что это не "Осенняя соната" - но ведь никто и не обещал) серьезных может быть две. Во-первых, вторичность исходного замысла и сюжета: телеведущая Вера Павловна (Акиньшина) и ветеринар Никита Андреевич (Зеленский) отмечают в караоке-баре предстоящее бракосочетание (у каждого свое, у Веры - известный теннисист, его играет Денис Никифоров, и Никиты - пластический хирург, ну то есть хирургиня) и наутро просыпаются в одной постели в "чудо-доме" - рекламном макете посреди строительной выставки, в результате вынужденные сначала прятаться от "экскурсовода" (Олеся Железняк), а потом пользоваться услугами единственного (почему-то) у выхода с выставки шкурника-таксиста. И далее так - восемь раз каждое утро, что бы ни делали: он приковывает себя наручниками, она залезает в спальный мешок - все равно просыпаются в чудо-доме. Но постепенно обоим это начинает даже нравится, и как только это происходит - чудо-дом демонтируют, выставка заканчивается и приходится влюбленным, обманывая своих нареченных, искать друг друга в большом городе, пока девятый сон Веры Павловны не воплотиться наяву. Здесь и пятьдесят первых поцелуев, и еще двадцать семь украденных, и, разумеется, всякая-такая любовь-морковь вплоть до дизайнера Клима Аристарховича Абрамсона, очевидно "родственника" доктора Когана из упомянутой "Любови-моркови", который и придумал "чудо-дом". Второй недостаток - но это уже дело вкуса - бешеный ритм действия, особенно поначалу: режиссеры так пекутся, чтобы зритель на заскучал, что не дают вздохнуть, чуть-чуть воздуха, просветов, пауз в диалогах не помешало бы. Ну а идея, что любовь - это судьба, она для всех ромкомов любого качества общая, почему бы от нее еще раз не оттолкнуться.