February 8th, 2012

маски

"Валентинов день" И.Вырыпаева в Современном театре антрепризы, реж. Роман Самгин

На последней "Любимовке" Александр Родионов иронически заметил: "И вот уже мы делим пьесы Вырыпаева на "ранние" и "поздние"..." - но жизнь опережает любые наблюдения за ней, и вот уже пьесы Вырыпаева осваиваются коммерческим, антрепризным театром. На самом деле если бы эта постановка - с той же сценографией, с теми же актерами, с тем же режиссером - была выпущена на стационарной сцене, любой, самой захудалой, она автоматически привлекла бы внимание не только теток в стеклянных бусах, которые обычно посещают антрепризы, но и вполне продвинутую публику, да и часть критики, пусть бы даже спектакль заплевали - однако антрепризу не считается нужным оплевывать, ее просто не замечают, хотя чем "Валентинов день" Самгина качественно хуже большинства опусов репертуарных театров, не ответил бы никто. Здесь есть самое главное, что делает спектакль спектаклем: осмысление пьесы, и я бы назвал это переосмыслением, поскольку Самгин действует перпендикулярно тексту. "Валентинов день" - постмодернистский по своей эстетической природе опус, жестокий, безжалостный по отношению и к персонажам, и к зрителям. Условность сюжета с любовным треугольником между двумя подружками-соседками и мужчиной, которого они всю жизнь делили, нарочито говорящие имена, заведомо нереалистические хронологические совпадения (день смерти героя приходится на день рождения героини, которые к тому же носят одинаковые имена), наконец, аллюзия на хрестоматийную пьесу Рощина - все это заранее предпологает, что невозможно, не нужно и ни в коем случае нельзя воспринимать эту историю хоть сколько-нибудь всерьез. Тем более как трагедию - подобным образом поступила в своей экранизации "Валентинова дня" Светлана Проскурина, сварганив нечто совершенно неудобоваримое под названием "Лучшее время года":

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1416256.html?nc=10#comments

Роман Самгин действует вроде бы аккуратнее, но продвигается гораздо дальше Проскуриной (других воплощений этой пьесы я не видел, хотя она достаточно востребована). В его постановке "Валентинов день" превращается в комедийную мелодраму (в большей степени, пожалуй, комедию, чем мелодраму) с ярко выраженным ностальгическим привкусом. Художник Андрей Климов выстраивает на сцене аболютно достоверную, вплоть до "винтажных" абажуров и занесенного опавшими листьями фонтана в натуральную величину (при том что антреприза предполагает, казалось бы, легкую, сборно-разборную, способную уместиться в чемодан декорацию), обстановку "советского рая" - парка культуры и отдыха, при обязательном наличии "девушки с веслом", обшитого "розочками", с задником, стилизованным под коврик с оленятами, и с парковой скамейкой в центре. В этом вымышленном "парадизе", где остановилось время, легко и естественно сосуществуют герои в молодости и в старости, в жизни и в смерти. Актеры по возрасту не соответствуют героям ни на момент их знакомства, ни на момент их старости, что добавляет этой "райской" картине милоты и благодушия. Юлия Меньшова-Валентина представляет собой что-то наподобие "романтической" героини, Олеся Железняк - "характерной", и на этом контрапункте проводится через спектакль их дуэт, на котором держится интрига пьесы, поскольку мужчина, которого они делят (Валентин-Константин Юшкевич) умер гораздо раньше обеих своих женщин. Комедийно-мелодраматические перипетии разворачиваются в музыкальном сопровождении живого баяна, артист-баянист также озвучивает авторские ремарки - что, кстати говоря, очень здорово, поскольку у Вырыпаева ремарки ничуть не менее, а иной раз более содержательны, чем реплики. И все это действо катится как по маслу до момента, пока не заходит речь о том, как персонажам по очереди "приснился Бог". В вырыпаевском поэтическом мире это совершенно особая категория, в спектакле Романа Самгина это житейское дело: ну приснился бог, сказал: ты умрешь - бывает, мало ли что приснится. Персонажи, сидя на парковой лавочке, один за другим отпускают надутые гелием шарики, те улетают, артисты после затемнения выходят на поклоны.

Насколько подобное решение адекватно первоисточнику, спорить не приходится, уж очень явно оно ему неадекватно, и про покойных классиков в таких случаях говорят, что они, должно быть, в гробу переворачиваются, но Вырыпаев - живой классик, и уж коль скоро мы с некоторых пор делим его пьесы на ранние и поздние, то "Валентинов день" - ранняя пьеса, самим автором не слишком любимая, рискну предположить, потому во многом, что послужила ему фактически эскизом к "Иллюзиям", сюжетно и тематически к "Валентинову дню" восходящим, но поднимающим те же мотивы на совершенной иной, доселе небывалый уровень. Если "Иллюзии" - безусловный шедевр, то "Валентинов день" на их фоне задним числом может показаться нескладной поделкой. С другой стороны, это обстоятельство и позволяет подходить к ранней пьесе Вырыпаева без особой оглядки на мнение автора, на природу текста, так, как считает нужным режиссер и как того, в том числе, требуют условия проката спектакля.
маски

"Сirco Ambulante" М.Исаева, А.Могучего в Театре Наций, реж. Андрей Могучий

Никакая публика, тем более туземная, не стоит того, чтобы художник обращал на нее внимание - в этом я убежден. И тот факт, что с "Сirco Ambulante" уходят если не такой толпой, как с "Турандот" Богомолова, то длинной вереницей, ни о чем не говорит, ну разве что о том, что публика - дура, при том что вовсе не значит, будто оставшиеся непременно довольны увиденным: "Островского бы лучше ставили, Островского!" - вопят тетки в шерстяных кофтах, проталкиваясь без очереди в тесном гардеробе Театра Наций. Пускай художники не обращают на это внимания - но я не художник и когда мимо тебя на протяжении всего действа (а оно с момента премьеры усохло минут на двадцать и теперь длится не два с половиной часа, но менее двух с четвертью) дефилируют возмущенные, обескураженные, оскорбленные в лучших чувствах маленькие ценители большого искусства (либо седовласые очкастые старперы, либо пузатые дядьки с молодыми тетеньками) - очень трудно на них внимания не обратить, особенно когда ряд перед моим местом опустел - в целом картина все-таки не столь катастрофическая, но конкретно за этот ряд отвечаю - на три четверти, то есть высидело до конца представление менее 25 процентов от собравшихся. И ладно бы только тетки, ничего лучшего за свои три копейки не заслужившие, как чтобы перед ними потасканные обложки "Советского экрана" кривлялись - так ведь нет, на том же ряду сидел, скажем, Харальд Розенстрем - студент курса Серебренникова, парень из Норвегии, там снимается, здесь учится и работает, вот только Вронского сыграл в "Каренине" Виестурса Мейкшанса, вполне современном и европейском спектакле, пришел по входному, занял свободное место - промаялся полтора часа и убежал: что оттолкнуло в предложенном зрелище молодого русскоговорящего европейца с образованием и опытом? Ладно, скажу за себя: мне тоже было тоскливо с первых минут - хотя я был подготовлен к мероприятию, насколько это возможно, и морально, и информационно, благо премьера состоялась месяца назад. Все же оптимальнее смотреть подобные вещи на премьере, а того пуще, на прогоне, в идеале - на техническом, совсем без зрителей с улицы, когда народ в зале свойский, понимающий или, по крайней мере, доброжелательно настроенный. Тогда хотя бы не приходится обращать внимание на побочные эффекты и можно полностью сосредоточиться на происходящем по ту сторону рампы. А там происходит, как часто бывает у Могучего, много чего и не пойми что.

Ну то есть все, в общем, понятно, и до того понятно, что скучать начинаешь с первых же эпизодов. Но для более детального понимания предпочтительнее ознакомиться с аннотацией, иначе многие мелочи ускользнут - для этого в программку вкладывается дополнительный листок с текстом, который есть и на сайте. Я ознакомился еще и потому, что мне до просмотра надо было сделать анонс и вкратце описать содержание спектакля. Содержание вкратце таково (привожу текст моего анонса, написанного до культпохода на основе аннотации с сайта Театра Наций): "Мария и Антон живут на острове, откуда давно уехали все, кто мог уехать. Единственное на острове работающее предприятие - секретный мясо-комбинат, поставляющий на экспорт бычьи яйца. Руководящий островом Обер-кондуктор для привлечения туристов затевает строительство нового Цирка, который должен стать центром мировой клоунады".

Разумеется, сюжет "пьесы", написанной режиссером и художником спектакля в процессе работы над постановкой, этим не исчерпывается, а главное, что зрелище не исчепрывается сюжетом. У Могучего и Исаева много чего придумано и припасено, начиная с выхода клоуна перед занавесом и далее - распяленные на мясокомбинате туши-дубленки, фигуры в плащах и противогазах, дымящие нарисованным на картонках дымом трубы, видеомониторы, транслирующие мультяшные новости, озвученные гекзаметром (а Обер-кондуктор и его подручные, кстати, говорят александрийским стихом, который, как и гекзаметр, как и прозаические диалоги "пьесы" остро нуждается в грамотном редакторе). Персонаж Альберта Леонидовича Филозова по имени Антон когда-то был директором давно закрытого металлургического завода, но на него написали анонимку, он всего лишился, в том числе и возможности передвигаться в результате инсульта и паралича, теперь за ним ухаживает жена Мария. Но именно Мария, как выясняется впоследствии, и написала анонимку в партком из ревности - Марию играет Лия Меджидовна Ахеджакова, по сюжету, если тут уместно говорить о "сюжете" и "характерах", ее героиня - дочка диверсанта, после травмы работавшего в цирке метателем ножей и использовавшего в качестве ассистентки сначала жену, потом, после бегства супруги, дочку (печальное, но в своем роде знаковое совпадение: как раз накануне премьеры спектакля у Лии Меджидовны умер папа...). В чемодане клоуна хранятся доспехи Дон Кихота - их предстоит примерить героине Ахеджаковой.

И вот притащившаяся на известных артистов "публика" получает за свои гроши (не такие уж маленькие, но и не такие великие, как на "Фрекен Жюли" с Хаматовой и Мироновым - для анонса мне пришлось и ценовой разброс уточнять, так на "Фрекен Жюли" билеты дороже в два с лишним раза) вместо веселенького водевильчика политическую сатиру с претензиями, которые, увы, не в полной мере оправдываются. То есть ржавая тоталитарная апокалиптика, предложенная Могучим и Исаевым, либо запоздала на двадцать лет, либо еще должна дождаться своего часа, но прямо сегодня - ни по каким меркам не катит. При многообразии приемов (от видеоарта до кукольного театра с ростовыми куклами в виде белых медведей с лозунгами на картонках, летающей надувной акулы и плоских подвижных фигурок из картона), большом количестве персонажей (работницы "секретного" мясокомбината, разговаривающий сам с собой патологоанатом, опереточный диктатор, представляющий собой вариацию на тему Кащея Бессмертного - для того-то и нужны "бычьи яйца", наконец, ребенок, судьба которого вызывает наибольшие вопросы), навороченной сценографии (уж по этой части Могучий и Исаев мастера) спектакль кажется неоправданно для таких затрат (и чисто материальных, и интеллектуальных) плоским, предсказуемым, банальным - и длинным, чего уж там, но при всем при томочень-очень обычным - не для проектов с участием известных артистов, но для вторичного "независимого" театра и кино. Кто-то обязательно вспомнит фильмы Константина Лопушанского, я бы еще привел как аналог кинеметограф Оссана, совпадения с "Сокровищем Сучьих островов" которого просто удивительное, если не сказать подозрительное:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2121788.html?mode=reply#add_comment

- и не так важно, видели эти или другие похожие (их невероятно много!) фильмы и спектакли создатели "Цирка" или нет, слышали ли о них, важно явное, очевидное совпадение, и не с отдельными произведениями, а с определенными, вышедшими в тираж универсальными штампами. С другой стороны, у Могучего, при кажущейся общности, совсем мало с фантасмагориями Дмитрия Крымова (Могучий даже оказывался как-то его соавтором - и очень удачно, неожиданно для обоих, в "опере" под названием "Золотое"), где при отчасти сходных посылах есть юмор, ирония и самоирония. У Могучего юмор в крайнем дефиците, а ирония если и присутствует, то где-то ну очень глубоко, я не докопался.

Один из малосимпатичных персонажей этого мрачного (у Могучего по-другому не бывает) цирка говорит, что любит польский театр. Польский театр характеризуется тем, в свою очередь, что любит "разоблачать" т.н. "национальные мифы" - естественно, к обоюдному удовольствию: мифам - никакого урона, а разоблачителям - международный почет. Театр, реализованный в "Сirco Ambulante", тоже как будто что-то "разоблачает" - но так путано, что не сообразишь, что именно, а главное, с какой целью. Для политической сатиры все это слишком туманно и вовсе не смешно, да и не остро, для притчи с заходом на большую глубину - плоско и второсортно, даже и для сугубо формального экзерсиса - недостаточно свежо, неоригинально, по отношению хотя бы и к собственным опусам Могучего, к "Между собакой и волком" хотя бы (по-моему, один из самых интересных его спектаклей). Высокотехнологичный наив, если не сказать "примитив", спектакля меня не увлекает, не радует, но и не пугает: пугать - так пострашнее, веселить - так посмешнее. "Сirco Ambulante" - где-то между, но он не страшный, потому что все это много раз уже доводилось видеть, и не смешной, и не увлекательный, в нем много претензий и очень мало чего помимо этих претензий, в нем есть актеры, которые произносят как бы пронзительные монологи (помимо Филозова и Ахеджаковой также Наталья Павленкова из Театра им. К.Станиславского), но их "пронзительность" сводится к нулю абсолютной условностью ситуаций, событий, персонажей. Абсурд тогда только хорош, когда продуман заранее до мелочей, тому свидетельств немало - от пьес Ионеско и Беккета до фильма "Шапито-шоу". А из нагромождения случайных нелепиц шедевр может возникнуть тоже лишь случайно, и "Сirco Ambulante" - не тот случай. Может, я ошибаюсь, но у Могучего и Исаева были потуги создать на сцене нечто подобное тому, что Сергей Лобан своим "Шапито-шоу" сделал в кино, причем их премьера состоялась на полгода позже, чем его, и много раз перед тем откладывалась - но все-таки и в этом отношении запоздала.