February 2nd, 2012

маски

а трагедии здесь оптимистические: "Горки-10" в ШДИ, реж. Дмитрий Крымов

Уже довольно много лет назад я, фантазируя насчет того, какие пьесы и как могли поставить бы некоторые наши режиссеры, предположил, что Юрию Ивановичу Еремину интересно было б в свойственном ему духе театральной лысенковщины соединить "Фауст" Гете с "Кремлевскими курантами" Погодина:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/406973.html?nc=42#comments

Перечитывать сейчас этот свой текст почти восьмилетней давности я не могу без слез - как говорил в таких случаях известный персонаж анекдотов В.И.Ленин, "ничего я вам не завещал "учиться, учиться и учиться", я же просто ручку расписывал!" - как водится, действительность превзошла самые дикие прогнозы, насмешки обернулись грубой правдой жизни, а сказка стала былью. И кстати говоря, если уж речь пошла за Еремина, то аккурат в дни премьеры "Горок-10" у Крымова Юрий Иванович представил в Табакерке новый плод своей "мичуринской" селекции - старинный водевиль "Лев Гурыч Синичкин", разыгранный в советских 1920-х при участии джаз-бенда (это не шутка и даже не "творческие планы", это свершившийся факт). Но уж в чем я был абсолютно уверен, когда сочинял ту давнюю пародию, так это в том, что при любом раскладе "Кремлевских курантов" Погодина я не увижу на сцене никогда и ни в каком виде. Дело еще и в том, что для меня Погодин и его "три патетические" - не просто словесная формула, хотя пик востребованности подобного рода пьес к моменту, когда я начал ходить в театр хотя бы на "Снежную королеву" или "Пеппи Длинныйчулок" (правда, как раз "Пеппи" в постановке Театра на Литейном, на которую водили весь наш класс, я, признаюсь по совести, прогулял, сказавшись больным - театр мне был противен с детства, я ненавидел туда ходить и даже когда заставляли, старался этого избегать), уже миновала, по инерции их еще продолжали играть, но Погодина и Виншевского мало-помалу теснили Мрожек и Ионеско, а через них-то у меня и возник интерес если не к театру, то к драматургии. Однако Ионеско и Мрожека тогда потихоньку пропихивали на ТВ в формате телеспектаклей, но пока не издавали, так что мой интерес к драматургии восполнялся антологиями советской пьесы - мама приносила их по моей просьбе из заводской библиотеки. В силу чего "Кремлевские куранты" и "Оптимистическую трагедию" я не только прочитал раньше, чем "Чайку" и "Три сестры", но раньше, чем хотя бы увидел первую постановку Чехова на сцене. Память у меня и по сей день такая, что лучше не связываться, а в подростковом возрасте, естественно, все запоминается крепко, до конца жизни. Вот и вышло, что я, наверное, принадлежу к последнему поколению, представители коего "Кремлевские куранты" действительно читали, а не просто слыхали, что была когда-то такая веселая пиэса и пользовалась в свое время громким успехом, стяжала награды, а для своего автора - привилегии. Что равно касается и "Оптимистичекой трагедии", и "Шторма", и "Любови Яровой" (боюсь, что целевая аудитория быковского "Остромова" не смогли в полной мере оценить его иронии по отношению к драме Тренева, как оценил я). И тем не менее - свершилось чудо. На сцене - и на какой сцене! не во МХАТе им. Горького, где, конечно, тоже не играют Погодина, ограничиваясь по крайности Розовым - "Кремлевские куранты"! А вкупе с ними - и "Оптимистическая трагедия", и "В поисках радости".

Предыдущий опус Дмитрия Крымова, поставленный не в рамках собственной Лаборатории, а на малой сцене Музыкального театра им. Станиславского и Немировича-Данченко, пусть и с участием ведущих "лабораторных" актеров, назывался "Х.М. Смешанная техника". Техника у Крымова, положим, всегда "смешанная", а "Х.М." расшифровывается, на всякий случай, как "холст, масло". "Горки-10", уже в рамках родной Лаборатории (да, по поводу "десятки" - я не подводил статистику, но если "Опус № 7" был седьмым спектаклем, то "Горки", не считая осущетвленных Крымовым на стороне "В Париже" и "Смешанной техники", наверное, как раз десятый и будет) - в буквальном смысле "картина маслом", по крайней мере что касается первой части представления. На зрителей смотрит изнанкой натянутый на подрамник гигантский холст, и когда техники сцены в начале спектакля его снимают, за ним обнаруживается кабинет Ленина, узнаваемый всяким, принадлежащим моему поколению и старшим, по хрестоматийной картине Исаака Бродского, чья репродукция когда-то в обязательном порядке вклеивалась в школьные учебники словесности, только "стерилизованная" чисто театральными средствами до состояния, свойственного перформансам Роберта Уилсона. Вдобавок к тому спектакль имеет подзаголовок "Уроки русской литературы". Если понимать это как пояснение насчет жанра, то следует поправить - скорее, тогда уж, "уроки советской драматургии", но можно обнаружить и иной смысл: а чему, собственно, учит русская литература, и кого она, судя по итогам 20 века, хоть чему-нибудь научила?

В первой части "Горок-10" обыгрываются под звуки сонаты Бетховена (естественно - "нечеловеческая музыка!") и в сонатной трехчастной форме сцена беседы В.И.Ленина с Забелиным, персонажем "Кремлевских курантов". За окном - анимационный (нарисованный на компьютере и воспроизведенный через проектор) вид на Москву с крупной "рубиновой звездой". Ленин и Забелин вырезают (Забелин - звездочку) фигурки из "Правды", тут же присутствует Феликс Эдмундович, Надежда Константиновна, бессловесный красногвардеец, "человек с ружьем", и Глаголев, инженер-революционер, изможденный и окровавленный. Три части первого действия перебиваются музыкальной в первом случае и пластическом во второй интермедиями, но каждая строится на едином материале, который варьируется по законам скорее музыкальным, нежели драматургическим. В первой части Ленин скачет по креслам, во второй говорит, ссылаясь на "классиков марксизма-ленинизма", исключительно по немецки, для чего выходит из рамок (буквально - из "рамы" картины, "нарисованной" художником) на импровизированный, надстроенный техниками сцены подиум. В каждой из частей актеры-исполнители меняются ролями, во второй Ленина играет Михаил Уманец, который в первой играл Дзержинского, а в третьей образ Ленина, визгливого карлика, воплощает, прибегая к приемам травести, Мария Смольникова, тогда как Надежда Константиновна превращается из хрупкой тетеньки в седом парике в дородного переодетого мужика, тогда как Феликс Эдмундович трансформируется и вовсе в кентавра, с нахлобученной на человеческую его голову кавалеристской буденновкой.

Когда в финале первой части хор, поющий а капелла все того же Бетховена, уносит Ленина вглубь под искусственным снегопадом ("и падали, и падали снежинки, на ленинский - от снега белый - гроб"), возникают образы из пушкинского "Бориса Годунова". Говорят, что пушкинско-годуновская тема в спектакле изначально была представлена объемнее, но до премьеры дошла в таком виде, что едва бояре в шапках под монолог царя Бориса начинают выпрыгивать из рамки "холста" в зал и пробегать за кулисы, выходит администратор Юрий Викторович Горский (вот кому бы Ленина играть - и грима никакого не надо!) и просит освободить помещение, дабы не мешать перестановке декораций. Монолог Бориса продолжается, уходить не хочется - но приходится.

Действие второе начинается в "черном кабинете" походно-полевой бани, где собрались пять героинь повести Бориса Васильева "А зори здесь тихие", представленные... куклами, которыми управляют актеры-мужчины. Одна из кукол оказывается живой актрисой, но это - один из сюрпризов, и не единственный. Старшина Васков (Михаил Уманец) обучает девушек, как обматываться портянками и как кричать по-птичьему, чтобы враг не распознал - девушки ради тренировки хором "крякают" мелодию вальса "В лесу прифронтовом". После чего задник исчезает, открывая уходящее вглубь пространство леса, воссозданное с достоверностью МХАТа 1930-1950-х годов. Девушки-куклы ползут по косогору, грохот - и мертвые кукольные тела выбрасывает взрывной волной обратно. Старшина копает для них могилу, садится, закуривает - а тем временем на импровизированной "авансцене" уже расстелен ковер и накрыт стол, где собрались персонажи пьесы Виктора Розова "В поисках радости". Им живется неплохо, пироги на столе выглядят аппетитно, и духовные запросы на месте - подобранная по слуху соната Бетховена исполняется на аккордеоне. Но Олег, он же Васков, возвращается с аквариумом, где плавают золотые рыбки, и признается, что пролил на стол чернила. Рыбки разлетаются по полу, а на проклятый мещанский стол в отместку обрушиваются удары сабли, завалявшейся еще с гражданской войны. За что родня расстреливает Олега из пистолетов. Под пули попадают и гигантские зайцы, уже появлявшиеся в конце первого действия, а с ними заодно, рикошетом, Карлсон, Микки Маус, Барт Симпсон, Чебурашка.

И тут вваливается зрительница, по виду смахивающая на пьяную бомжиху. Тетка уверяет, что она пока смотрела спектакль, у нее украли кошелек (а ведь предупреждал в антракте Юрий Викторович Горский, администратор ШДИ: не оставляйте без присмотра ценные вещи! да и какие ценности у бомжихи, казалось бы...). Худрук Дома Культуры, убежденный, что не может такого быть, по очереди расстреливает всех участников представления, но старуха, ощупывая артистов, их костюмы, их накладные груди, все безуспешно, кошелька не находит, и руководитель в конце концов пускает пулю самому себе - только после этого старуха, реинкарнация одного из многочисленных персонажей "Оптимистической трагедии" Всеволода Вишневского, обнаруживает кошелек в подкладке пальто, куда он "случайно" завалился. Бабка же, как ни в чем не бывало, удаляется в лес, оставшийся еще от "тихих зорей", напевая "Еще идут старинные часы".

Проследить в этом интеллектуальном кроссворде перекрестки всех мотивов очень сложно - их слишком много, и литературно-драматургических, и живописных, и театральных, вплоть до того, что в одной из частей первого действия Ленин в присутствии Забелина ест курицу - как ел Людовик-Броневой в присутствии Мольера-Любимова у Анатолия Эфроса в телеспектакле "Несколько слов в защиту господина де Мольера", и вряд ли можно допустить, что такая аллюзия для Дмитрия Анатольевича Крымова не более чем случайность. При этом ощущения перегруженности информацией нет - "Горки-10" не просто самый легкий для восприятия, но и самый смешной спектакль Лаборатории Крымова. Первая часть, в сущности, эксплуатирует формат КВН и "Большой разницы" - правда, поднимая его до уровня уже упомянутого Боба Уилсона. А какие "уроки" из увиденного можно вынести - это вообще разговор за рамками "холста". До сих пор не выносили никаких, так чего уж теперь. Еще идут "Кремлевские куранты".
маски

"На грани" реж. Асгер Лет

Получивший двадцать пять лет тюрьмы и отсидевший до суда два года в КПЗ за кражу бриллианта бывший коп под предлогом похорон отца совершает побег, забирается на карниз отеля-небоскреба и, угрожая совершить самоубийство, требует переговорщицу-полицейскую, у которой месяц назад один "клиент" уже сиганул с моста. На самом деле герою надо выиграть время, пока его брательник с невестой шуруют в офисе владельца якобы украденного брилианта, который, конечно же, никто не крал, просто недорезанный буржуй (само собой, это белый мужчина с сигарой в зубах) подставил его, воспользовавшись услугами "плохих полицейских". Так что герой не только себя обеляет от клеветы, похитив бриллиант на сей раз по-настоящему и доказав ошибочность обвинений, но еще и разоблачает нечистых на руку коллег, в чем ему помогает бывший чернокожий напарник, а также упомянутый брат, его невеста, которой брат в финале делает предложений, и даже отец, вовсе не думавший умирать. Каким образом отцу удалось мало того что инсценировать собственные похороны, но и устроиться на должность портьте в отель-небоскреб, принадлежащий заклятому врагу сына - лучше не спрашивать, чтобы не ставить авторов в неловкое положение. В конце концов, они делали кино о силе родственной любви (а трое родственников определенно стоят и одиннадцати, и тринадцати друзей) и неминуемой торжестве справедливости, а белых богатых мужчин разоблачали походя, скорее по привычке, чем по заказу или идейным соображениям, заодно еще и прессе досталось, хотя роль слегка чокнутой тележурналистки тут двоякая, поначалу она герою мешает, но в итоге именно благодаря ее микорофону и камере оператора истинного злодея удается вывести на чистую воду, поймав в объектив с поличным. Я-то пошел смотреть эту хрень (впрочем, не сильно скучную и в сравнению с много чем другим терпимую) ради Джейми Белла, играющего брата герой Сэма Уортингтона, но если неплохой Уортингтон выступает в своем обычном, нормальном амплуа, выше которого не прыгнет, то моего любимого Белла после тех ролей, с которых начинал ребенком и подростком, в подобной чепухе наблюдать невозможно без досады.