January 23rd, 2012

маски

"Ломбардцы в Первом крестовом походе" Дж.Верди в "Новой опере" , дир. Василий Валитов

От оперы в концертном исполнении такого удовольствия я не получал давно, что вдвойне удивительно, поскольку вердиевскую шарманку не особенно люблю, а тем паче раннего Верди с его вальсово-опереточными легковесными мотивчиками на серьезные, казалось бы темы и сюжеты вроде "Макбета". Но ранние "Ломбардцы" по идиотичности либретто могут конкурировать с такими операми зрелого Верди, как "Трубадур" и "Сила судьбы", это с одной стороны, а с другой, именно всякая дурь отлично ложиться на задорную музычку, прежде всего хоровую, где призывы к оружию перемешиваются с молитвами Пресвятой Деве,какая в "Ломбардцах" радует ухо и веселит сердце при удачном исполнении, но если разобраться, в ней и для ума кое что можно найти.

Согласно либретто, основанном на поэме Томмазо Гросси (не думаю, что существует ее перевод, хотя он мог бы хоть что-то прояснить в несообразностях событийного ряда оперы), в Милан возвращается из изгнания рыцарь Пагано, но лишь для того, подлец, чтобы под видом раскаяния втереться в доверие к брату, которого когда-то предпочла отказавшая ему красавица, и убить его. Однако по ошибке убивает этот поганый Пагано не брата, а отца (ну не узнал - и это только первое неузнаванием в длинной череде). А уже в следующем действии дочка брата Арвино, предводителя крестоносцев, неведомо каким манером оказавшаяся на Ближнем Востоке, томится в плену у мусульман, в Антиохии, которую вот-вот захватят крестоносцы под предводительством ее отца, хотя она, пока сидела в плену, влюбилась в сына правителя Антиохии, а тот в нее, и за их любовь радуется жена правителя, тайно крещеная. Где-то поблизости в пещере обитает и Пагано - он стал фанатичным монахом-отшельником, а его прежний подельник по несостоявшемуся братоубийству перешел было в мусульманство, но раздумал и вернулся с намерением послужить крестоносцам. Братья, естественно, при встрече друг друга не узнают, и только раненый Пагано открывается Арвино, дабы тот его простил, сын антиохийского правителя умирает, успев принять христианство, и то ли в мечтах дочери Арвино Джизельды, то ли непосредственно с небес благословляет войско ломбардцев на взятие сначала Антиохии, а потом и Иерусалима (впоследствии Верди оперу переделал и в новой редакции она так и называлась - "Иерусалим").

По мелочам можно было придраться почти ко всем основным солистам - Михаил Губский (Арвино) пел слишком открытым звуком, Сергей Артамонов (Пагано) обладает приличным баритоном, но партия давалась ему с явной натугой, а Георгий Васильев, исполнявший роль новокрещеного и новопреставленного Оронте, сына антиохийского правителя, уже в первом действии был, видимо, не в лучшей вокальной форме (может, заболел), но после перерыва, в третьем вердиевском акте, в самом трогательном и изящном на всю партитуру терцете буквально сорвался - а момент для этого был крайне неподходящий: Оронте умирает, Джизельда рыдает, Пагано готов направить его душу на путь истиный, все при этом, естественно, поют, а умирающие у Верди поют еще более красиво и гладко, чем прочие, да еще солирующая скрипка надрывается - и тут такой облом, а ведь ему еще с того света из-за кулис любимую и его соплеменников приветствовать. Партнеры по трио номер, правда, вытянули, и заслуга Татьяны Печниковой оттого еще более велика, хотя она как раз на протяжении всего вечера блистала, пела великолепно, как и заезжие знаменитости редко не поют, великолепная вокалистка, артистка, актриса, партию исполнила в музыкальном отношении безупречно, создала драматический образ, и все это - не сходя с места, не отрываясь далеко от пюпитра. Ансамбли тоже удались - а они непростые, и хоры - как духоподъемные, так и сосредоточенно-медитативные, из тех и других опера состоит чуть ли не на половину. Но и дирижер помог: Василий Валитов - имя пока что негромкое, хотя какие-то заслуги, премии и звания за ним числятся, но я думаю, после сегодняшних "Ломбардцев..." о нем заговорят уже на новом уровне.

Я между прочим подумал, что в современной театральной постановке некоторые неувязки между музыкальной драматургией оперы и ее либретто можно было бы обернуть на пользу спектаклю: к примеру, во втором акте хор крестоносцев - не чисто мужской, а смешанный, и это странно, если только не допустить, что рыцари путешествовали на Восток с женами (но это вряд ли), а сегодня в армиях цивилизованных стран служат и женщины, так что теперь они в опере Верди тоже имеют полное право идти походом на магометанских дикарей.
маски

Владимир Хотиненко в "Временно доступен"

После того, как у Диброва в очередной раз сменился соведущий, смотреть программу стало просто невозможно: вот, Губин раздражал - получите (сам Дибров раздражает еще больше, да к нему привыкли). Но Хотиненко интересен сам по себе, безотносительно к передаче и ее ведущим. При том что его фильмы могут доводить (меня, в частности) до блевоты, но сам он поразительно до чего непротивный дядька. Я даже сам на себя удивляюсь, но как-то раз общался с Хотиненко по телефону - делал материал к выходу "Гибели империи", и получилось легко, он понимал, чего мне от него надо, а адекватность клиента в нашей древнейшей профессии - самое приятное качество. Другая сторона - его людоедские убеждения, их он особенно наглядно продемонстрировал в "Закрытом показе", когда там запузырили пропагандистскую киношку агента КГБ еще с советских времен Джульетты Кьеза про то, как американские спецслужбы взрывали нью-йоркские небоскребы 11 сентября 2001 года (гениальный и совершенно неразгаданный Константин Львович Эрнст поставил эфир этой заранее, естественно записанной программы аккурат в годовщину взрыва многоэтажки в Москве - а в студии о московских параллелях не было сказано ни полслова, что создавало ощущения просто необъяснимые, невыразимые словами), и Хотиненко в той студии громче всех кричал, что конечно американцы сами себя взорвали, потому что любят деньги. Конечно, православие не только губит душу, но и разлагает мозг, но в отличие, например, от Бурляева, клинического душевнобольного (рискну предположить, что даже его единомышленники, и Михалков, и тот же Хотиненко, при соблюдении внешних приличий воспринимают Бурляева только так, ну а как иначе), Хотиненко - определенно не сумасшедший, и неглупый, просто ограниченного, плоского ума человек, попросту сказать - недалекий. И еще одна моя знакомая, известный человек в кинобизнесе, однажды обратила мое внимание на провинциальность его мышления - художественного, режиссерского в первую очередь. В этом, наверное, много правды - стремление Хотиненко к доходчивому, навязчивому символизму определяется именно этим обстоятельством, но кроме того, еще и природным отсутствием вкуса, понимания того, что допустимо, а что неприлично. В программе он тоже отличился - пришел со шпаргалками, выждал случай - стал 1-е послание к коринфянам по бумажке демонстративно цитировать, даже ведущим неловко сделалось - а он не понимает, что так не делают, даже если все правильно и к месту, все равно - ну нельзя так, недостойно это, некрасиво. История про встречу с Михалковым, которая его перепахала, тоже, пускай двести раз правдивая и искренне пересказанная - ну за гранью вкуса и приличий ее перетряхивать. Кстати, я обратил внимание, что не только он сам, но и персонажи его фильмов говорят с придыханиями, придавая искусственной значительности, ложной или нет, сказанному. А то, что Хотиненко - мистик... ну он такой приземленный мистик, что подобных мистиков много, я и сам такой мистик, и волшебство для меня - не метафора, а физическая реальность. Наверное, он неплохой педагог - небездарные середняки без выдающихся собственных достижений, но и не полные неудачники, со здоровыми мозгами и при этом умеренно туповатые, могут научить основам профессии лучше, чем никому не подконтрольные гении. Хотя что значит "без достижений" - на своем уровне Хотиненко достиг многого, и не только в плане статуса, но и в творчестве тоже. Не по Михалкову, который слишком самодостаточен как художник, который значительно шире конкретно-исторического времени, а по Хотиненко можно будет что-то понять если не о России последних десятилетий (для этого ему не хватает глубины и оригинальности), то о русскоязычном кинематографе этого периода - каким он был в целом, за исключением отдельных, ни на что не похожих явлений, тупым, плоским, ограниченным, провинциальным, местами занятным, а местами уродливым и ущербным, прошедшим путь от незамысловатых, но претенциозных притч до вопиюще безвкусных православных агиток - как сам Хотиненко.
маски

диалектика экстаза, или криптооргазм по доверенности: Виктор Пелевин "S.N.U.F.F."

"S.N.A.F.F." - это не то чтоб совсем новый, непривычный Пелевин, здесь есть все, что уже не раз было в его книжках: на основе мифологического ("Омон Ра", "Поколение П", "Священная книга оборотня", "Ампир V", "П 5") или литературного ("Чапаев и Пустота", "t") вторсырья выстраивается объяснительная модель, анализирующая реалии современной России и мира в целом, а под нее подкладывается псевдобуддистские представления о том, что зримый мир есть фикция, и человеческая личность - тоже лишь мнимость, следует это понять, отказаться от собственной личности и раствориться во всем действительно сущем - тогда обретешь подлинное бытие. Последнее лучше не воспринимать всерьез, и сам автор тоже вряд ли воспринимает, коль скоро регулярно, каждый раз ближе к концу года, выдает по свежей книжке стандартного объема. Модели пелевенские тоже постепенно приедаются. Однако в "Снаффе" есть много такого, чего раньше если уж и не вовсе у Пелевина не бывало, то никогда прежде так отчетливо не выходило на первый план. Например, не фиктивная, а значимая, сюжетообразующая "любовная линия".
Collapse )
маски

перемена жанра: Дмитрий Быков "Остромов, или Ученик чародея"

Быков продолжает "Остромовым" линию, начатую в "Орфографии", которая до сих пор остается лучшим его беллетрестичеким сочинением (не считая, может, отдельных новелл из "ЖД-рассказов" типа "Можарово") и единственным, которое можно считать хоть сколько-нибудь художественной прозой. Появляется в "Остромове" даже Ять, главный герой "Орфографии", правда, всего лишь в качестве корреспондента одного из второстепенных персонажей, а его речь - в виде письма, пусть и достаточно развернутого - сам Ять как уехал в финале "Орфографии" за границу, так и не вернулся. "Остромов" - роман о тех, кому уехать не удалось по каким-либо причинам, и основное его действие разворачивается в Ленинграде середины 1920-х годов. В нем больше, чем обычно у Быкова, фантастики, не считая, может, "Эвакуатора", но и в "Эвакуаторе" фантастический план - чистая условность, тогда как в "Остромове" он прочно вплетен в повествование, что обусловлено особенностями темы и сюжета: речь в "Остромове" идет о масонах. Точнее, о "продвинутом" шарлатане с уголовными замашками Остромове (в чем-то похожем на другого героя прозы той поры, Остапа Бендера, но куда менее обаятельного, к тому же злонамеренного, и все же не лишенного определенного сорта привлекательности), который из корысти и отчасти из похоти по приезде в Ленинград собирает под крылом у ГПУ разношерстный масонский кружок из "бывших" людей, куда попадает и второй главный герой, только что приехавший с юга в теперь уже бывшую столицу молодой Даниил Галицкий, и где он знакомится с Надей Жуковской, которая, когда кружок в силу трений между разными группировками чекистов разгромят, масонов-любителей сошлют по разным весям (тогда еще не расстреливали просто так), а Надя, посчитав себя невольной предательницей, прервет с Даней все отношения и в конце концов сойдется в ссылке все с тем же Остромовым. На периферии повествования возникают, как и прежде, персонажи с прозрачными прототипами - Корабельников (Маяковский), Грэм (Грин), Валериан (Максимилиан Волошин) и т.д. У некоторых имеются прототипы не только реальные, но и литературные - например, Поленов, сумасшедший старик, помешанный на идее насильственной смерти дочери-балерины (именно Поленов, оказавшись соседом по коммуналке родственников Галицкого, будучи в числе первых завербованных Остромовым, приводит героя к его судьбе), возникал как персонаж на страницах романа Константина Вагинова, впрочем, тоже имея реального прототипа, в 1920-е годы в Ленинграде ходила такая очень известная история. Есть прототипы и у главных героев, у Галицкого - целых два, это Даниил Жуковский, расстрелянный в конце 30-х сын Аделаиды Герцык (он, в свою очередь, дал имя герою, а фамилию - героине), и более известный сын Леонида Андреева, тоже Даниил, автор "Розы мира".
Collapse )
маски

волшебная гора, последняя глава

"Волшебная гора" Томаса Манна, первый замысел которой связан с его посещением жены в Давосском санатории в 1912 году, вышла в 1924-м. "Последнюю главу" Кнут Гамсун задумал в 1919-м, в связи со смертью матери, и опубликовал в 1923-м. Вскоре оба получили Нобелевские премии - не за эти романы, за другие. Позднее Гамсуна будут судить, преследовать и держать в психушке за пособничество нацизму, а Манна превознесут как антифашиста. В этих книгах про фашизм нет ни слова, да в конце 1910-х годов и в голову не пришло бы о нем говорить всерьез. Но то, о чем идет речь у Гамсуна и Манна, и к конкретно-историческому времени появления книг, и к более широкому политическому, идеологическому контексту, в том числе современному, имеет прямое касательство. И в "Волшебной горе", и в "Последней главе" события локализованы в горном санатории, основные персонажи в обоих случаях - персонал и пациенты.
Collapse )