January 21st, 2012

маски

"Мелодия для шарманки" в "Закрытом показе"

У Гордона вечно так: чем слабее фильм, тем эксперты значительнее, иногда и смотреть-то не на что, а послушать - одно удовольствие, и наоборот, а уж если фильм - безусловный шедевр, что бывает редко, но все-таки бывает, как в случае с "Кочегаром" Балабанова или вот "Мелодии для шарманки" Муратовой, то в студию, будто нарочно, зовут уебков - как на подбор, и тут подобрали и среди защитников картины, но главным образом среди оппонентов - ну просто хоть святых выноси, дура на дуре, мудозвон на мудозвоне, один только Кондрашов из "Литературной газеты" чего стоит, ну да "Литературной газете" по воинствующему идиотизму до недавних по вообще равных не было, и только теперь, когда обанкротившуюся "Культуру" выкупил Михалков и передал ее в руки Елены Ямпольской придется Полякову сотоварищи конкурировать с такими братьями и сестрами по разуму, что и Кондрашов с его сползшими на нос, как у дознавателя НКВД, очками и поминутными ссылками на Достоевского (причем повторяет он одно и то же, но зато настойчиво, с убежденностью) покажется либералом и интеллектуалом. И как же можно нести такую хуйню, да еще с таким апломбом, с такой убежденностью в весомости собственных слов - ладно бы где-нибудь в углу промеж собой, но я недавно убедился, что "Закрытый показ" на самом деле одно из тех ток-шоу, которое не просто проходит в эфире фоном, а запоминается: смотрительница художественного музея в Тель-Авиве (!) спросила меня: "А вы в "Закрытом показе" не участвовали?" - при том что участвовал я всего раз и довольно давно. Наверное, поэтому, ради возможности показать фильм по ТВ режиссеры и готовы идти в этот колхозный цирк в качестве предназначенных для разделки зверьков - Балабанов, правда, на обсуждении "Кочегара" не пришел под предлогом нездоровья, а Муратова пришла, пыталась даже поначалу что-то кому-то объяснять, но понятно же, что спорить с такими, как Кондрашов, на их уровне - грубо говоря, западло, а другого уровня они не воспринимают. На стороне "защитников" оказалась Наталья Рязанцева, в прошлом соавтор-сценарист Муратовой, которую явно позвал сам Гордон и явно только потому, что при ее "участии", непонятно только в чем заключавшемся, он снимал "Огни притона" (вот уж что бы стоило обсудить в "Закрытом показе"!), но и она, выступив коротко и лишь однажды, опять-таки по персональному приглашению Гордона ("сама она слова не попросит, я же знаю!"), не сказала ничего особенно содержательного. Да и что тут сказать - хотя гости в студии фильм в процессе записи шоу и приходят на запись уже с готовым впечатлением, по поводу "Мелодии для шарманки" самое умное - промолчать. Ну а дураки пусть говорят, такое уж их дурацкое дело, языком молоть. Конечно, приятно в любом случае, что спустя два с половиной года после премьеры на ММКФ, где фильм участвовал в конкурсе и, конечно же, остался без главных призов:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1445957.html?nc=10#comments

а потом незаметно прошел в прокате одной копией, "Мелодию для шарманки" показали по ТВ, пусть и под неудобоваримым дурацким "соусом" - кино от этого хуже не сделалось, а дураки, как говорится, остались в дураках. Но по поводу одной из самых распространенных претензий к картине - мол, "мы из нее не узнали ничего нового, а она длится два с половиной часа", возразить можно только одно: уж из многочастного, с рекламными паузами, так называемого "обсуждения" о фильме точно нельзя было узнать "ничего нового", а Муратову, которая в свое время не представляла "Мелодию..." даже в конкурсе ММКФ, но приняла участие в "Закрытом показе", после этого позорища, поди, и вовсе из норы не вытащишь.
маски

"Таланты и поклонники" А.Островского в Театре им. В.Маяковского, реж. Миндаугас Карбаускис

Бархин снова, как и в "Будденброках", выстроил для Карбаускиса конструкцию из ржавого железа, только на этот раз это двойная выгородка с опускающимся подобием пожарного занавеса. За исключением металлоконструкции, меблировки из одинаковых стульев и рояля, а также минимально необходимой бутафории, сцена пуста, свободна от "декораций", но вращающийся круг одним своим движением придает этому условно-театральному пространству и насыщенности, и динамики. Добавляет условности и персонаж, обозначенный как "человек, служащий в театр" (Максим Глебов) - он в начале озвучивает авторские ремарки, выступает то за кучера, то за кондуктора, и даже, в первой сцене второго (у Островского - третьего) действия, за кухарку, повязывая голову платком. В финале рояль, уставленный перевернутыми стульями и нагруженный чемоданами, превращается в поезд, уносящий Негину с мамашей и Великатовым - но стоит, возможно, вспомнить, что чемоданы собраны с самого начала, книжки увязаны в стопки, рояль готов к отправлению уже при первом поднятии занавеса. Для Негиной, при всем, казалось бы, богатстве выбора, профессионального и личного, все предопределено заранее.

В такой предопределенности нет манерного трагического надрыва - Великатов (Михаил Филиппов) не зверь, не хитрый лицемер, а человек, кажется, вполне искренний. Да и остальные, кроме разве что откровенно мерзкого Бакина (Виталий Гребенников), тоже, даже и князь Дулебов (Игорь Костолевский), постоянно обмакивающий букет в ведро с водой - малоприятный тип, но не карикатура на барина или современного жлоба. Антрепренер Мигаев (Игорь Кашинцев) и вовсе - жертва обстоятельств, ему по штату положено против совести идти, но в душе он - стыдливый, способный расчувствоваться человек. А уж про Мартына Прокофьевича (Ефим Байковский), влюбленного в Негину восторженного старика, и говорить нечего, их с Домной Пантелеевной (Светлана Немоляева) диалог в первом акте - одна из сильнейший, тончайше проработанных и режиссерски, и актерски сцен в спектакле. Смельская у Анны Ардовой вышла в сравнении с остальными совсем "современная" и по повадками, и по интонациям, но она тоже не подлая конкурентка, а вполне способная на умеренно-высокие проявления души женщина.
Сложнее всего, помимо главной героини, с Мелузовым (Даниил Спиваковский). В связи с ним мне вспомнился Карандышев, сыгранный Евгением Цыгановым в "Бесприданнице" Петра Фоменко. Вообще и пьесы эти в чем-то обнаруживают сходство между собой, а постановки Карбаускиса и Фоменко - определенно "родственные" по духу. Только Фоменко своего, то есть цыгановского Карандышева делает в сравнении с драматургическим его прототипом героем чуть ли не романтическим, идеалистом и максималистом, не способным на компромиссы, а Карбаускис, напротив, придает романтическому идеализму Мелузова в исполнении Спиваковского привкус карандышевской ничтожности, недееспособности, если угодно, убожества - не отрицая за ним вместе с тем его просветительских стремлений к чему-то более высокому, нежели то, что могут предложить Негиной прочие "поклонники".

Сама Негина (Ирина Пегова) - инфантильная девчонка в теле созревшей женщины: как осторожно она поначалу ступает, как одергивает юбочку в цветочек... - пластика, мимика, мельчайшие жесты, как обычно у Карбаускиса, не бывают случайными, всегда работают на общий замысел. Не всегда то же можно сказать про актеров, хотя режиссер, решая, помимо чисто художественных, еще и стоящие перед "проблемным" театром "внутриполитические" задачи, не старался ломать через колено органику "народных артистов", а пытался приспособить их к делу, что в целом удалось, хотя Костолевский изначально, а Немоляева постепенно, ко второму акту, позволяют себе злоупотреблять многолетними наработками, что несколько коробит и портит рисунок ролей, а Дане Спиваковскому по-настоящему непросто после всего, что он переиграл за последние годы и на сцене театра Маяковского, а вне ее и подавно, освободиться от приклеившихся ужимок - но и ему это в значительной степени удается, а уж Михаил Филиппов демонстрирует просто высший пилотаж и работает настолько фантастически тонко, что трудно воспринимать отъезд Негиной к ТАКОМУ Великатову как трагедию, хотя в сцене прощания с Петром она и кладет, предлагая несостоявшемуся жениху отрезать у нее побольше волос и протягивая для этого ножницы, голову на чемодан, как на плаху, а Петр застывает над ней с ножницами в руках, а под занавес Бакин протягивает Петру пистолет, при том что Мелузов о пистолете и возможном самоубийстве говорил лишь гипотетически, а у Островского его патетическая прощальная речь полна нешуточного энтузиазма.

Но основная удача спектакля не в углублении и обострении драмы главной героини (Карбаускис к экзальтации не склонен и драматизм у него всегда прикрыт иронией, но строго дозированной), и уж конечно не в том, что удалось наконец-то занять "звезд" в приличной постановке, но в том прежде всего, что в душную, тесную пьесу Островского режиссер впустил свежего воздуха, позволил героям дышать, а не кривляться на потребу публике (другое дело, что публике ничего, кроме кривляний не надо, и далеко не всякий успешные усилия Карбаускиса оценит). Отдельного упоминания наряду со сценографией Сергея Бархина и костюмами Натальи Войновой заслуживает музыка Гиедрюса Пускунигиса. Спектакль длится более трех с половиной часов, его ритм держится на частых и долгих паузах, но при этом нигде не сбивается, не спотыкается, не растягивается - так продуманно он выстроен. И если постановка не кажется событием экстраординарным сама по себе, в отвлечении от новейшей истории Театра им. Маяковского, то лишь потому, что для Карбаускиса безупречность - норма, а не особое достижение.