December 24th, 2011

маски

Джотто, Серов и Антокольский в Третьяковке, Поленова и неаполитанские пейзажи в Инженерном корпусе

По большому счету, выставка, посвященная пейзажам Неаполя в творчестве итальянских и русских живописцев первой половины 19 века - просто нелепость, поскольку к началу 19 века в российской живописи еще ничего интересного не возникло, а в итальянской к тому же времени все хоть сколько-нибуь заслуживающее внимания уже закончилось, до такой степени, что рядом с полотнами каких-нибудь Джакомо Джантиле или Джанчито Джиганте пейзажи Сильвестра Щедрина и впрямь сойдут за шедевры. Щедрина на выставке больше, чем кого либо и чуть ли не больше, чем всех других авторов вместе, но не только живописные пейзажи - и жанровые сценки, и графика. Александр Иванов представлен несколько малоинтересными пейзажиками и еще менее занимательными акварелями, Орест Кипренский - скромным во всех смыслах полотном "Читатели газет в Неаполе" 1831 г., Василий Тропинин - и вовсе портретом Карла Брюллова, но, правда, на фоне дымящегося Вулкана, надо полагать, Везувия. В основном же имена авторов мне ни о чем не говорили - Сократ Воробьев, Петр Шамшин, Алексей Тыранов, Евграф Сорокин. Самое увлекательное на этой выставке - не собственно произведения изобразительного искусства, а весьма толковая и содержательн хронология пребывания деятелей из России на юге Италии, начиная с Матвеева, направленного еще в 1781 году "для рисования видов" ("виды" прилагаются) и не только художников, но и поэтов, Батюшкова и Жуковского, архитектора Тона, историка Черткова и т.д. На выставке же именитые авторы и даже узнаваемые произведения, ну хотя бы эскиз к "Последнему дню Помпеи", соседствуют с экспонатами типа "Пейзаж с Везувием" за подписью "неизвестный художник-любитель" - нечасто в Третьяковке выставляют художников-любителей, да к тому же неизвестных. Карл Брюллов соседствует с братом Александром и его рисунками, есть несколько работ Федора Толстого, который и не художник вовсе, но и он вписывается в концепцию, коль скоро уж такова концепция.

Персональная выставка сестры автора "Московского дворика" Елены Поленовой, первая за сто с лишним лет (причем все посмертные, при жизни персональных не было), в своем названии поясняет, что она, Елена, жила в мире волшебной сказки. На самом деле Елена Поленова принадлежала к абрамцевскому кружку, много работала в области декоративно-прикладного искусства и на выставке представлены мебель и эскизы к узорам тканей, а также в книжной графике (в основном, естественно, исторической и сказочной тематики). Станковой живописи минимум - это эскизы к одному из програмных полотен "Сказка. Зверь", где изображена девушка, рвущая с дерева плоды, и змей, вьющийся у ее ног (мотив вроде бы библейский, ветхозаветный, но девушка - в посконном сарафане и с лукошком, то есть плодов она нарвала уже немало), неброская картина "Масленица у берендеев" и самая большая вещь на выставке, "Жар-птица" 1897 года, уже практически в модернистском духе выполненная, но предсмертная - в 1898-м Поленова умерла. Она также работала над оформлением опер и драм, с Врубелем, с Васнецовым - но этот аспект ее творчества в эскпозиции не представлен. Есть расписные тарелки, в том числе аллегорического толка - "Детство", "Юность", есть рисунки, альбомные наброски, а открывает выставку раздел пейзайжей, помимо русских сельских - итальянские, греческие, парижские виды. Но в Инженерный корпус достаточно в лучшем случае заглянуть на несколько минут.

Одно из сильнейших моих итальянских впечатлений прошлой зимы - фрески Джотто в падуанской капелле, именно это творение считается его вершиной. В Третьяковку из Флоренции приехали вещи, которые до недавнего времени либо совсем не атрибутировались как его произведения, либо авторство ставилось под сомнение - теперь, вроде бы, сомнений не осталось: "Мадонна с младенцем" 1299 года из церкви Сан Джорджо алла Коста и из храма Санта Репарата более поздний, около 1305 г., двусторонний алтарь с десятью ликами (на одной стороне в центре - опять-таки Мадонна с младенцем, на другой - Благовещение). Проторенессанс - одна из любимых моих тем, и Джотто продолжает ее, сменив в Третьяковке выставку Антонелло да Мессины, тоже небольшую и не из самых значительных произведений художника составленную, но все-таки примечательную. Мне кажется непостижимо несправедливым, что такие художники считаются "предтечами" чего-то более великого, хотя так называемое "Возрождение" - всего лишь "вырождение" того, что в полном и совершенном виде осуществилось уже в позднем Средневековье, и Джотто как никто другой демонстрирует, насколько необязательно знать, а тем более демонстрировать знание человеческой анатомии для того, чтобы проникнуть в душу.

Выставка Марка Антокольского, как и неаполитанские пейзажи, сформирована из собственной коллекции ГТГ, занимает всего один зал и мало что добавляет к тем трем работам, которые присутствуют в постоянной экспозиции галереи. Просто главные темы прирастают вариантами. К статуе "Христос перед народом" (1876) прилагается бюст, и точно также к знаменитому мраморному "Мефистофелю" (1879) - бюст из бронзы, довольно, кстати, любопытный, поскольку бронзовая голова стоит на мраморном кубе, а тот, в свою очередь, опирается на опять-таки бронзовую книгу, раскрытую и распластанную корешком вверх, то есть Мефистофель как бы попирает ее - можно догадаться, что за книга. В центре экспозиции - массивный и мрачный бородач Иоанн Васильевич Грозный (1875) на троне, с выпадающей из-под руки Библией - в соседнем зале тот же Грозный убивает своего сына на полотне Репина, а в следующим строго озирает все кругом с картины Васнецова. А в глубине зала, точно на противоположной стороне от Христа - засиженная мраморными голубями христианская мученица, "Не от мира сего" (1887). Эту основную композицию дополняет ранний, почти ученический барельеф "Мальчик, крадующий яблоки" (1966), бронзовый бюст "Нестор-летописец", присовокупленный к статуе Грозного (Нестор определенно о Грозном не писал), портрет императрицы Александры Федоровны (1896), а Петр Первый даже в уменьшенном повторении статуи сохраняет помпезный вид. Как водится, великий русский скульптор родился в бедной еврейской семье, и этот мотив, пожалуй, в экспозиции прослеживается наиболее внятно: вариант барельефа с развернутым, программным, более характерным для полотен Сальвадора Дали или произведений официозной советской живописи названием "Нападение инквизиции на евреев во время тайного празднования ими Пасхи" (1868-70), мраморный бюст "Натан Мудрый", более известный как просто "Еврей" (на этикетке воспроизводятся обе версии), еще один барельеф - портрет рано умершего поэта, барона Марка Гинцберга "Последняя весна" (1878), портреты банкира Самуила Соломоновича Полякова - бюст и в рост, а также неопознанной женщины из его семьи. В сущности, достаточно одного мраморного "Мефистофеля", чтобы понять и технические, и философские принципы творчества Антокольского. Про своего Мефистофеля он сам говорил, что его дьявол - "не из Гете, а из жизни", но на самом деле он и не из Гете, и не из Жизни, он из мастерской скульптора-академика, весь от кончиков пальцев мускулистых ног (а этот Мефистофель уж конечно - без копыт и без хвоста) до макушки являет собой образчик ренессансных пропорций, ну за исключением маленьких рожек (ну совсем без этого не обошлось).

Не испытывал энтузиазма, заходя на выставку графики Серова - художник не из числа моих любимых, а графика, как мне всегда казалось, требует сосредоточенности, которой мне не хватает: в комплекте с живописью она теряется, а отдельно на нее смотреть скучно. Но это смотря какую графику. Выставка Серова - просто грандиозная, при том что все хрестоматийные "конфетные обертки" висят, где висели, а шесть залов графики - совершенно отдельная экспозиция, великолепно выстроенная по тематическому в первую очередь, а не по хронологическому принципу.

Первый зал - художник и его современники-коллеги. Здесь много карандашных автопортретов Серова начиная с подросткового, 1879 года (Серову 14 лет), и это еще не самая ранняя из представленных вещей, в витрине можно увидеть раскладной альбом с его детскими работами-силуэтами вырезанными из цветной бумаги - 1860-е гг. Автопортреты разных лет - особенно замечательный 1885, а также 1887, суровый 1898 и, авторское название, "Скучный Серов" 1910-11 гг., фактически предсмертный, дополняются портретами-зарисовками друзей-художников, разных и невероятно занятных. Помимо крупного репинского портрета углем 1901 года - менее броские, но замечательные зарисовки Врубеля (Серов изображен в профиль), парочка - того же Репина, в чисто его, репинском духе ("сюжетные" - "Спящий Серов" и "Серов в вагоне 3 класса", 1880), еще два этюда В.М.Васнецова 1883 г. , использовавшего Серова как модель и рисовавшего его обнаженным; "Серов за работой" и "Серов в академии художеств" Николая Ульянова (1903); групповые портреты Леонида Пастернака, на которых в числе прочих присутствует "виновник торжества". И многочисленные собственные этюды Серова, зарисовки в альбом - обычно мимо таких вещей легко проходишь, а здесь каждый экспонат заставляет остановиться и рассмотреть его внимательно: "Домоткановские нравы", "Лошадь в упряжке. Детали упряжки", анатомические зариовки - например, "состояние мускулов смеющегося человека" - все это и приоткрывает "школу", "студию", "мастерскую" художника, и представляет самостоятельный интерес.

Во втором зале сразу бросается в глаза довольно известный портрет Константина Бальмонта (1905), а также портреты Гиршман (той самой, про которую незабвенный Виталий Яковлевич Вульф, обнаружив ее могилу на кладбище в Ницце, говорил: "Оказывается, она умерла не так давно..."), Третьякова, наброски к портрету Ермоловой, зарисовка "Остроухов и Дягилев за роялем" (1902). Срисованная с картины Тициана "Венера перед зеркалом" (1892) любопытна еще и тем, что при жизни Серова оригинал хранился в Эрмитаже, а теперь - в Вашингтонском музее (в 1931 году его продали). Но очень заметное место в этом зале составляют студийные рисунки - мужские и женские ню, изображения юных и пожилых натурщиков.

А в третьем зале преобладают пейзажи - русские сельские, но также итальянские, греческие, парижские виды - хотя вот пейзажи, как мне показалось, не самая сильная составляющая творчества Серова. Тут же - книжные иллюстрации, в основном исторической тематике - работы, посвященные Петру Первому, Петру Второму, Екатерине.

Зал четвертый - театр и балет: графические портреты Станиславского, Шаляпина, Москвина, Иды Рубинштейн - самостоятельные и эскизы к более известным живописным произведениям художника. Шаляпин, помимо огромного портрета, представлен в набросках - "Шаляпин у рояля", "Шаляпин поет". Конечно, Карсавина, конечно, Павлова - и конечно, знаменитый плакат с Павловой в роли Сильфиды. Но также и шаржи на коллег - Репина, Бакста, Кузмина, весьма, надо признать, остроумные и даже, кажется, не всегда беззлобные. Плюс эскизы к "Шахерезаде" и "Юдифи".

Пятый зал - все-таки менее интересный, чем остальные: женские ню в набросках, эскизы к росписи столовой на тему "Метаморфоз". Вообще здесь доминируют, видимо, по замыслу кураторов, античные мотивы - варианты "Одисея и Навзикаи", эскиз к знаменитому "Похищению Европы".

Шестой зал - отчасти портретная галерея (Морозовы, Боткины, Щербатова, Орлова и снова Гиршман, только здесь она в косынке и со спины вполоборота, 1911 года вещь), но в основном - серия иллюстраций к неосуществленному изданию басен Крылова, открывающаяся, впрочем, портретом баснописца. Очень остроумные решения "Вороны и лисицы", "Квартета" и т.д. - по хрестоматийным образцам творчества Серова трудно понять, как у него обстояло дело с чувством юмора, русское изобразительное искусство 19 века вообще предполагает суровый взгляд на жизнь, и даже фантазии, как правило, мрачные (все эти печальные аленушки, насупленные богатыри...) - нынешняя выставка графики Серова и в этом аспекте расширяет сложившиеся представления.