November 9th, 2011

маски

"Вишневый сад" А.Чехова, "Коляда-театр", реж. Николай Коляда

Любой спектакль Коляды строится на использовании определенного набора атрибутики, в данном случае это валенки и кегли. Валенки навалены у авансцены, но их тут же разбирают, надевают и дальше ходят в них. С кеглями сложнее - они обозначают, с одной стороны, пресловутый сад, утыканные ветками, надо полагать, вишневыми (хотя не считая на нанизанных на них пластиковых стаканчиков, ни цветов, ни листьев на голых ветках нет, стало быть, вишни - тоже условность), и Лопахин, едва вернувшись с торгов, вооруженный топором, принимается натурально их рубить, аж щепки летят; с другой, благодаря своей антропоморфной конфигурации, - людей и, шире, народ. Народ же у Коляды из спектакля в спектакль кочует один и тот же, выглядят его представители, как цыгане, одеты и ведут себя соответствующе - поют хором и пляшут в диких нарядах. В "Вишневом саде" даже Раневская появляется в красном платке, будто сошла с полотна Малявина или Архипова - в лучшем случае. Но также все увешаны здоровенными нательными крестами. В центре сцены - таз, куда льется сверху струя воды. Вместо еврейского оркестра - подобие казачьего хора с главным хитом репертуара "Люба - русая коса", и все хлещут водку из горла.

Мне, кстати говоря, "Вишневый сад" Коляды понравился больше, чем любая другая из его постановок, и проблема только в том, что его эстетика, которая здесь пришлась очень кстати, повторяется из спектакля в спектакль, Раневская в этом смысле оказывается соплеменницей и современницей короля Лира, Гамлета, гоголевских чиновников - и такое единство художественного мира Коляды быстро приедается, особенно если смотреть один спектакль за другим. Вторая сторона той же проблемы - при внешнем однообразии повторяющихся решений внутри каждой постановки также отсутствуют какие-либо контрасты. Подобно тому, что в "Борисе Годунове" одинаково жуткими выглядят что поляки, что русские, в "Вишневом саде" отсутствует противостояние какого-либо плана - нравственного, социального или хотя бы чисто внешнего, поведенческого, дворяне и крестьяне, старые и молодые, уходящие натуры и приходящие, все одним миром мазаны: Варя - дебелая окающая баба, Дуняша - спившаяся деваха с подбитым глазом, Гаев - манерный старый пидарас в облезлых мехах, и дородный Фирс гоняет его шваброй, Лопахин в меховой шапке и очках (Олег Ягодин) - новый, вроде, человек, но и он совершенно жуткий, а уж Прохожий, после гремящего цепью Фирса в финале выбегающий на четвереньках - настоящее животное и знаменует собой, надо думать, окончательную деградацию, при том что и самого начала опускаться было некуда. В "Борисе Годунове" борьба с медведями - и в "Вишневом саде" тоже, только здесь медвежьи костюмы приоткрываются человекообразные физиономии, а в эпизоде, где Лопахин вспоминает о своем деде и отце, если бы они встали из гробов, в сцене приоткрывается люк и оттуда выглядывают те самые предки-"медведи".

Но пока весь этот балаганный зооцирк гремит и пляшет, перемежая гульбу набором чеховских афоризмов из других пьес и записных книжек писателя (особенно хорош Петя Трофимов, в перерывах между первым и вторым авторскими актами несущий пьяный бред, где смешались реплики из "Чайки", "Дяди Вани" и "Трех сестер", далее, когда прием повторяется и распространяется на остальных действующих лиц, эффект уже не тот) - еще ничего. А вот когда Коляда пытается включить "сурьез", попасть в тон "звуку лопнувшей струны", и, к примеру, выводит Раневскую к одинокого стоящей кегле, указывающей на могилку утонувшего Гриши - это просто невозможно и невыносимо фальшиво.
маски

"ПоцелуйчИК" реж. Барбара Топсеэ-Ротенборг, 2009

В названии неплохо обыграна особенность главного героя - неуверенный в себе подросток постоянно икает, и в оригинале фильм, а также книжка, по которой он снят, называется "Любовь с первого ика", но русифицированный "ПоцелуйчИК", как ни странно, остроумнее. Немудреному сюжету про 15-летнего школьника Виктора (Девон Веркхейзер), влюбленного в 18-летнюю девушку, придает некоторую свежесть наличие у обоих младших братьев-говнюков, решивших снять про них фильм, для его они сами подстраивают им свидания, а затем нарочно портят жизнь (убеждают парня подарить девушке на день рождения тарантула) для остроты сюжета - то есть схема подростковой комедии прирастает мотивами комедии про маленьких шкодливых застранцев, хотя линия подростов все-таки остается главной, со всеми присущими ей элементами, в том числе тупым и богатым спортсменом качком, претендующим на девушку и не считающий задрота-недоростка достойным конкурентном, и, конечно, хрестоматийным еще с "Лета 42-го" Маллигана эпизодом первой покупки презервативов - причем, что характерно, так и не сумев объясниться с продавцом, герой отправляет в магазин младшего брата, и тот, новое поколение, не только успешно справляется с задачей за некотору мзду, но еще и вгоняет в краску престарелую покупательницу.
маски

"Травка" реж. Тим Блейк Нельсон, 2009

Эдвард Нортон, как никакой другой актер (ну может еще Джон Кьюсак) подходит по типажу и темпераменту для историй о двойниках, будь они связаны с мотивом расщепления личности или же, как в данном случае, с более традиционным сюжетом о братьях-двойняшках с разной судьбой. Разлучила братьев, впрочем, не судьба: мама-наркоманка, хиппушка со стажем (ее отлично сыграла Сьюзен Сарандон) после смерти отца от передоза пыталась быть сыновьям больше подружкой, чем мамашей, одного это устраивало, другого нет, поэтому первый свой природный ум направил на выведение новых сортов марихуаны и выращивание травы методом гидропоники, а другой стал профессором классической философии, уехав из оклахомской глуши, казалось, навсегда. Известие о том, что брата застрелили по оклахомскому обыкновению из арбалета приводит его домой, где выясняется, что брат живехонек, а двойник-философ понадобися ему для того, чтобы обеспечить алиби, пока наркоша со своим подручным будут убивать в городе еврея, что держит в кулаке всю наркоторговлю округа. Однако в самолете философ познакомился с другим евреем, тоже возвращающимся в родные места и тоже вынужденно - ортодонтом, нуждающимся в новой практике и погрязшем в долгах. Так что опознав убийцу, ортодонт запасается пистолетом и приходит шантажировать братьев. Пара случайных выстрелов - и ни ортодонта, ни наркодилера, а еврея еще раньше убили, попытавшись выдать криминальные разборки за расовые и нарисовав для этого свастику на стене - правда, ошибочно, хвостиками не в ту сторону. То есть комедия про двойников выруливает куда-то в сторону братьев Коэнов, до полной гибели всерьез, и для фильма с завязкой легкой, авантюрной (влюбленная студентка домогается философа-профессора, пишет ему поэмы на латыни и раздевается в кабинете, после чего преподавателя, пока тот в отъезде, обвиняют в нарушении этики) такой поворот не просто неожиданный, но и стилистически нелогичный, а его еще и сдобрили сентиментальностью по поводу семейных ценностей: после смерти брата профессор пытается разобраться с оставшимися от него делами и получает-таки в грудь стрелу от арбалета - правда, в отличие от братца, умудряется выжить. По ходу он еще и встречает девушку своей мечты, которой ему так не хватало в универсистетских кампусах, примиряется с непутевой матерью и если не готов окончательно припасть к родной почве, отказавшись от переписывания Хайдеггера с Лаканом, то потому лишь, что авторы "Травки" (в оригинале фильм называется "Листья травы", поскольку девушки в Оклахоме тоже читают и любят Уолта Уитмена - в такой контексте русскоязычное название, конечно, звучит бесстыдным издевательством) все-таки не чужды понятиям вкуса и здравого смысла, чего и следовало ожидать от "Нельсона", за восемь лет до того в фильме "О" удачно адаптировавшего "Отелло" Шекспира к формату подростковой школьной драмы с Джошем Хартнетом в роли современного юного Яго.
маски

"Пристань" в театре им. Е.Вахтангова, реж. Римас Туминас

Чтоб я подорвался на прогон к 11 утра - нужен серьезный повод, как раз такой, как "Пристань", и не испугало меня даже то, что обещали показать только отрывки, но, по счастью, как я и надеялся, в итоге сыграли спектакль практически целиком, без двух только эпизодов, а перед тем еще и угощали кофе, соками-водами и печеньем, хотя печенье с утра мне ни к чему, а вот дневной прогон - великое дело.

"Пристань" - "опус магнум" сегодняшнего Вахтанговского театра, грандиозное действо на четыре без малого часа (и это мы еще не увидели "Темные аллеи" с Яковлевым и Вележевой, а также Сергея Маковецкого в отрывке из "Ричарда Третьего", но они потом тоже будут) с участием суперзвезд (самое старшее поколение - в главных ролях, молодые - на подхвате, а среднее, наиболее востребовано - Суханов, Аронова, Вдовиченков, Рутберг - спрятано за итальянскими масками из "Турандот", возникающими спорадически и присутствующими бессловесно) и билетами по шесть с половиной тыщ (дороже только блокбастеры МХТ, и то ненамного), выпущеный к 90-летию театра, поставленный на актеров-мэтров сразу тремя режиссерами под художественным руководством Туминаса (фактически все-таки выступающим в качестве режиссера-постановщика), основанный на текстах десятка классиков мировой литературы от Шекспира до Дюрренматта, он скорее подводит итоги, а не обозначает перспективы, закрывает определенную страницу, и не главу, а целую книгу.

Обстановка на сцене больше похожа на "зал ожидания", а не на "пристань", а более того - на католический собор, с рядами скамеек и соответствующим задником - колонным фасадом, а если "пристань" - то в значении "последний причал", и общее настроение связано скорее с отправлением, чем с прибытием, "Пристань" - это, в сущности, спектакль-реквием, неслучайно музыкальным лейтмотивом его становится "Мизерере" Латенаса.

Еще одно наблюдение общего характера: "Пристань" определенно располагается на "берегу женщин", и все первые роли в ней принадлежат актрисам. Но, может быть, Вячеслав Шалевич, открывающий первое действие в образе брехтовского Галилея, просто не вполне еще готов к выходу на публику, особенно после огромного перерыва, на протяжении которого он пробавлялся работой в театре Рубена Симонова.

Тем больший фурор производит следующий за ним эпизод Галины Коноваловой - старейшая во всех отношениях актриса театра (по паспорту ей 95, но злые языки, что пару лет она себе в свое время скинула, и если это клевета, то в ее случае звучит как дополнительный комплимент), влилась в вахтанговскую труппу еще в 30-е годы, раньше покойного Михаила Ульянова, и следующие шестьдесят с лишним лет не так чтоб особенно блистала, больше интригуя за кулисами, чем играя на сцене, а потом вдруг удивила всех ролью няньки в "Дяде Ване" Туминаса - самом громком театральном успехе на московских сценах за последние лет десять. Но то, что она творит в "Пристани" - это настоящая феерия и, кроме того, в основном ее персональная заслуга. Насколько я знаю, она сама нашла для себя рассказик Бунина "Благосклонное участие" про старую актрису императорских театров, выступающую на благотворительном концерте в пользу малоимущих гимназистов, сама предложила его Туминасу, переубедила его, поскольку Римас поначалу отнесся к затее Галины Львовны скептически - и неудивительно, что покорила его, как покоряет теперь зал. На прогонах аплодировать не принято, да и некому - у фотографов и журналистов руки заняты, а здесь удержаться от оваций было никак невозможно. Ритм бешеный, пластика, жесты, интонации у Коноваловой настолько точны, безжалостно самоироничны (конечно, режиссерски все тоже выстроено Туминасом), что совсем не делает ее героиню менее трогательной, наоборот - невозможно иная реакция, кроме восхищения. Так что Василий Лановой, вослед Коноваловой декламирующий поппурри из Пушкина (он возникает ее раз во втором действии-отделении), вслед за ней уже невыигрышно смотрится, подбор текстов не кажется бесспорным ("мечты, мечты, где ваша сладость...", "да здравствует солнце, да скроется тьма" - чересчур пафосно, да еще в исполнении Ланового), а мизансцена с "выносом тела" и вовсе выглядит сомнительно.

Последний эпизод первого действия - не фрагмент, а сокращенная версия "Визита старой дамы" Дюрренматта, одной из важнейших пьес 20 века. Под руку с Васей Симоновым появляется Юлия Борисова, не получавшая новых ролей, а уж на основной сцене и подавно, много-много лет. Евгений Карельских в роли Альфреда Илла рядом с ней выступает не как полноценный партнер, но, в сущности, как участник массовки - Симонову-младшему и то досталась роль более выигрышная, седьмого-восьмого мужа Клары. "Визит старой дамы" в первом действии своеобразно рифмуется с "Филуменой Мартурано" Эдуардо де Филиппо, пьесой для вахтанговского театра почти столь же знаковой, как и "Принцесса Турандот" Гоцци (хотя в целом композиция, как ни странно, в большей степени дублирует афишу "Ленкома": плюс к тем же "Филумене" и "Даме" - "Игрок" Достоевского). Эпизод "Филумена" тоже представляет собой набор ключевых для понимания сюжета сцен из хрестоматийной итальянской комедии, известной всякому хотя бы по фильму Витторио де Сика, и в "Визите", и в "Филумене" сильная женщина мстит слабому мужчине, правда, Евгений Князев, в отличие от Карельских, играет ярче, но все-таки преимущество остается за Ириной Купченко, и это в любом случае не дуэт, а концерт для солистки, где помимо Князева заметные "партии" принадлежат и Анне Чиповской, служанка у нее вышла весьма колоритная, и сыновьям Филумены (Дмитрий Соломыкин, Артур Иванов, Валерий Ушаков). Но главным образом эти разные сюжеты объединяет режиссерский к ним подход, что, к сожалению, обедняет пьесу Дюрренматта, уравнивает ее с комедией де Филиппо - не всегда уместная сентиментальность, некоторая приземленность: Клара у Юлии Борисовой лишена всякого демонизма, это не аллегория Смерти или Совести, Борисова играет прежде всего страдающую женщину в маске старушки-веселушки. Тем не менее именно "Визит старой дамы" становится в композиции "Пристань" и драматургической кульминацией, и символической доминантой.

С удивительной тонкостью (не мешает не ограниченность в движениях, ни наушник-суфлер) играет Владимир Этуш оценщика Грегори Соломона из "Цены" Артура Миллера, и этот фрагмент без зазора вписывается в общую систему координат спектакля с его стремлением к подведению итогов, предъявлению счетов. Владимир Абрамович позволяет себе и импровизацию, и интерактив (что на пресс-показе достаточно рискованно - но Этуш с обращением к журналистам попал в десятку), он, говоря устами своего героя "у вас там стоит кабинетный стол", указывает рукой в сторону кабинета худрука театра, он не педалирует еврейский колорит, что было бы слишком легко, и среди мужских образов "Пристани" его Соломон - самый удачный, и самый значительный, поскольку работает не только персонально на актера, но и на общий замысел: "Цена старой мебели - это точка зрения".

Насколько я понимаю, "Пристань" - сочинение "безразмерное", и при общей продуманности концепции предполагает взаимозаменяемость отдельных эпизодов, что при такой продолжительности и при таком "кастинге" (если к фигурам масштаба Борисовой, Этуша и остальных позволительно употребить сие новомодоное понятие) пожалуй что и необходимо, и неизбежно. Поэтому финал с Людмилой Максаковой в роли Бабуленьки из "Игрока" Достоевского, при заметном участии Артура Иванова (генерал), Дмитрия Соломыкина (Алексей Иванович), Александра Солдаткина (очень смешной французик Де Грие) необязательно всегда будет завершать второе отделение, но и он служит некоторой кодой, где в последний раз проводятся важнейшие мотивы спектакля: Максакову вывозят на инвалидной каталке, с которой она, впрочем, легко соскакивает, и в папахе с пером, в брючном костюме, начинает "ставить на зеро", пока не проставляется в пух, чтобы воротившись в Москву, вернуться к идее строительства церкви.

Венчает все действо эффектный финал под "Мизерере" - раздувающийся прямо в зал огромный белый занавес-парус с фотослайдами отца-основателя театра и его последователей. Туминас говорит о "Пристани" как о своего рода мессе, то есть мистериальный характер заложен в основу его замысла изначально. Но мессы бывают разные. "Пристань" - безусловно, не заупокойная служба, но в первую очередь - все-таки память о былом, а не перспективный план-проект. Что для юбилея, должно быть, естественно.
маски

двадцать дней, пять вечеров, карнавальная ночь: Людмила Гурченко в "Доме Нащокина"

Правильно сделали, что не стали придумывать громкое название для выставки, что-нибудь велеречивое, концептуальное, из подбора цитат - совсем это ни к чему, имя и фамилия героини говорят сами за себя. Помимо архивных фотографий, кадров из фильмов (опять-таки верный ход - аккуратно, но выделить из общего ряда "Пять вечеров" и "Двадцать дней без войны", это особые работы) - мемориальные вещи, от платьев и украшений до посуды и гардероба. Понятно, что в случае Гурченко наряды - не просто бытовая деталь, а значимая часть образа, все эти короны с перьями, платья с шлейфами и бантами - без них представить Людмилу Марковну невозможно. У многих вещей и происхождение неслучайное: зеркальце - подарок Романа Балаяна, у которого Гурченко снималась в "Полетах...", по одному рисунку-портрету - от Юрия Богатырева и Валентина Юдашкина.

Личная судьба подана осознанно скупо, из браков вспомнили только первый, с Борисом Андроникашвили, но есть фото и с дочерью, хотя сюжет тоже развивался, мягко выражась, негладко, ну и, конечно, с родителями, начиная с 1930-40-х годов. Портрет из серии Екатерины Рождественской - Гурченко в ракурсе "Любительницы абсента". Правда, мне не хватило, а я этого ожидал, в воссозданном через экспозицию образе Людмилы Марковны, проявлений ее интереса к чужому творчеству, и преломления этого интереса в творчестве собственном - а ведь это, как мне кажется, важнейшая грань ее личности:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1967128.html

Отчего, в частности, образ Гурченко кажется чересчур благостным, а она всю жизнь просуществовала на конфликте с временем, не исключая и последние десять лет. Впрочем, выставка, уже недели две как открытая для посещения, все еще продолжает формироваться. Что-то приносят, какую-то информацию сообщают, дополняют и обычные поклонники, но не только. Я присел в зале при входе на выставку записать кое-что для памяти, сижу, пишу - заходит Сенин, под мышкой у него - несколько картонок в рамках, в том числе фото из спектакля "ПАБ" (безотносительно к художественному качеству результата - показательный для Гурченко был проект): "Вот, решил еще кое-что принести". Директор галереи Наталья бросает взгляд, хвалит. "Как говорила Людмила Марковна, говна не держим" - отвечает Сергей Михайлович.