November 6th, 2011

маски

"Реальная сказка" реж. Андрей Мармонтов

Мэрия Казани представляет фильм продюсера Сергея Безрукова по сценарию Сергея Безрукова с Сергеем Безруковым в роли Ивана-дурака - и это не сказка, а суровая реальность нашей фантастичной кинематографической действительности. Сказочные герои после того, как одурманенный русский народ перестал в них верить и переключился на джедаев, хоббитов и покемонов, вынуждены были покинуть свой волшебный мир и кое-как обустроиться в человеческом, теряя все свои чудесные качестве, за исключением "неотторжимо присущих персонажу", как изъясняется учительница Саши Богатырева, сыгранная Ириной Безруковой Василиса Премудрая, которую Саша поначалу ошибочно принимает за Прекрасную, но та его поправляет. Сестру Саши похитил и превратил в розу Кащей Бессмертный, потому что прочла подложенную кащеевой сестрой Бабой Ягой (Людмила Полякова) книжку, где описано, в чем смерть Кащея - в остальных изданиях соответствующие страницы вырваны подручными Бессмертного, тремя богатырями, перешедшими на темную сторону. Но Саша с помощью мужа Василисы, комиссованного ветерана ВДВ Ивана-Дурака, готов сразиться за жизнь сестры с Кащеем, также нашедшем в миру новое имя и новое применение.

Бориса Эдуардовича Кащеева играет Леонид Исаакович Ярмольник, и этот персонаж, как полагается, руководит финансовой корпорацией "Русский мир", известной своей благотворительной деятельностью. Но не обмануть православных еврейской добротой, знает, ох знает ей цену народ русскый, а в особенности ветераны-десантники, соль земли, в шапках-невидимках и с винтарем наперевес раз за разом отправляющиеся убивать Еврея, тьфу, Кащея Бессмертного. Богатыри, впрочем, тоже способны опомниться и вернуться с темной стороны на светлую. Поддержит их и Синдбад, мимикрировавший под Ашота, торговца апельсинами. Вместе православные с мусульманами, дураки-не дураки, а одолеют жидовскую гидру, вот еще денег от Фонда кино получат - и точно одолеют, потому что неотторжимо верят в чудо,а уж крестятся как истово - ни в сказке сказать, ни пером описать.
маски

"Огни притона" реж. Александр Гордон

Александр Гарриевич с таким знанием дела рассуждает у себя в "Закрытом показе" за духовность и за художество, что сразу ясно - только дай ему снять свое кино, и всем покажет, всех удивит. Один раз уже, правда, пытался, и не так чтоб успешно, но сам признал - первый блин, мол, комом, зато научился и уж со второго захода точно все случиться. Но как и в случае с "Пастухом своих коров", в "Огнях притона" Гордон вдохновлялся сочинением собственного отца - может, дело и в этом, но явно не только. Формату "Закрытого показа" новый опус его ведущего определенно не соответствует, но первый час картины еще можно представить в вечернем телеэфире выходного дня, если только запикать "еб твою мать", однажды произнесенное героиней в сердцах, при том что всего лишь в дверь позвонили - хотя будни небольшого частного борделя во главе с Мамой Любой (Оксана Фандера), куда фарцовщик Валера (Евгений Цыганов) приводит ненароком 15-летнего очкарика-скрипача Аркашу, сына прокурора Заславского и бывшего Любкиного клиента (Богдан Ступка) по мастеровитости сильно уступает любой серии "Ликвидации", а одесский говор, используя фразы из анекдотов, актеры до того утрируют, как будто это Павел Пряжко написал пьесу на основе одесских анекдотов, а Гордон экранизировал ее в стилистике реалистической бытовой драмы. На втором часу начинатся что-то невообразимое - Любу, уставшую от бездуховности, тянет к корням и она отправляется к матери в колхоз, где ее готовы трудоустроить да хоть на должности завклубом, женщина-то она культурная, хоть и беспартийная, и без высшего образования. Но так далеко процесс "воскресения" Любы не заходит, в первый раз она возвращается из села с тепловым ударом, полученным на бахче, второй - с синяками от местного парня, которому не дала в предыдущий визит, за что схлопотала от него определение "блядина". Люба те мне менее полна энтузиазма, ремонтирует дом своей матери (Ада Роговцева0, расписывает наличники, между делом успевает спасти от верной гибели мальчика, чуть было не унесенного в море - но неблагодарные, включая и спасенного мальчика, поселяне, не дают прохода проститутке. А в городе тоже никакой жизни, Аркаша-прокурорыш - мутный, одна только радость - пляжный философ-алкоголик Адам (если не ошибаюсь, Алексей Левинский снимается в кино впервые, по крайней мере в главной роли - но герой слишком очевидно походит на сценариста и отца режиссера Гарри Гордона, только выглядит несколько менее опустившимся). Воспоминаниями о том как воевал и сидел в лагере Адам не ограничивается, он пророчествует о будущем - обещает, кто к 2000-му году... нет, не каждая семья будет жить в отдельной квартире, дело происходит в конце 1950-х, через двадцать лет коммунизм ожидается... - а обещает Адам, что к 2000-му году советская власть кончится, Америка всех накроет, и появится при капитализме многое, но мало что останется. Аркашу почему-то Адам сразу невзлюбил, назвал его нехорошими словами, в том числе "убийцей", при том что Аркаша никого в фильме не то что не убивает, но даже и не предает, по большому счету. Правда, Адам состоит на учете в психдиспансере, туда его, декламирующего стихи об окончании сеанса, под финал в очередной раз и забирают, Люба же, снова не прижившаяся в колхозе, вернувшаяся к себе в бардак и разогнавшая пьяную компанию из Валеры, Аркаши и девочек, ложится в кровать и занавеска на ветру застилает ей лицо - тут и делу конец, финал открытый, основные действующие лица выходят берегом моря на поклон.
маски

"Чтец" реж. Стивен Долдри

Заболевая скарлатиной и почувствовав себя плохо в трамвае 15-летний школьник Михель выскакивает на улицу. Кондукторша, не девочка уже, но не старая еще женщина, помогает ему добраться до дома, и после трехмесяченого карантина Михель приходит ее отблагодарить. Сексуальные отношения Михеля и Ханны обрываются с окончанием лета, но годы спустя Михель, уже студент юрфака, присутствует вместе с руководителем своего семинара на процессе бывших охранниц концлагеря, позволившим 300 еврейским женщинам сгореть заживо в запертой церкви при бомбежки. Ханна признает, что сама написала заведомо ложный протокол, и в то время как ее подельницы отделываются малыми сроками, получает пожизненное заключение. А Михель знает, что написать протокол Ханна не могла, будучи неграмотной - потому что в постели, когда они были близки, и до, и после секса он читал ей книги. Вкус у нее, кстати, был довольно консервативный - она любила Гомера, а Лоуренс ее возмущал. Но более всего предпочитала чеховскую "Даму с собачкой".

И на чаял уже увидеть "Чтеца", который в прокат не выходил, на фестивалях не показывался, а в телевизор попал только теперь, с опозданием на несколько лет. Кино небезупречное, особенно что касается линии взрослого героя в исполнении Рэйфа Файнса, но достаточно сильное. Событий с пожилым Михалем слишком много, именно они, а не эротические флэшбеки, мелодраматизируют сюжет, упрощают его. Двадцать с лишним лет Михель посылал Ханне в тюрьму кассеты, на которые начитывал тексты самых разных книг, в том числе "Доктора Живаго", вышедшего совсем незадолго до того, как Ханна попала за решетку, и по которым она в заключении научилась-таки кое-как читать и даже писать, но как на суде не раскрыл правду, так до самого конца и не смог определиться, как ему все-таки к ней относится, но готов был ей помочь, когда в 1988 году ее собрались выпускать на свободу - выходить она не захотела и накануне освобождения повесилась в камере, использовав вместо табуретки стопку книг. Кроме этого, недотянута тема соотношения юридической, моральной и эмоциональной оценок действий героини, а в связи с этим бледнее, чем могла бы быть, оказалась роль замечательного Бруно Ганца, играющего профессора-юриста, наставника молодого Михеля. Ну и общая спекулятивность в современных эпизодах, конечно, заметно портит дело - немцы продолжают каяться, хотя докаялись уже до того, что с концами потеряли собственную страну. Не мешало бы все-таки им взять пример с русских, которые не то что убийц-исполнителей, но и убийц-распорядителей не преследуют, ни в прошлом, ни в настоящем, наоборот, называют их героями-спасителями. Понятно, что не к лицу цивилизованным людям равнять себя с животными, для которых Богом и природой не предусмотрено наличие органа совести, однако ж кое-чему в практическом смысле не грех поучиться и у зверей.

Но от голливудской мелодрамы тоже слишком многого ждать не приходится, а для своего формата кино неплохое, прежде всего в эпизодах, возвращающих в прошлое Михеля, к его встрече с Ханной, и к его присутствию на суде. Кейт Уинслет, не самая моя любимая актриса, тут работает отлично, но Дэвид Кросс творит настоящие чудеса. Заметных ролей у него не так много, мне он запомнился Крабатом в экранизации сказки Пройслера, Михель в "Чтеце" - персонаж совсем иного типа, но роль сделана просто грандиозно, несмотря на плоскую драматургию. Молодой Михель все-таки понимает, что Ханну осуждают ни за что, и не только потому, что не она писала протокол - безграмотная женщина всего лишь делала свою работу, и старалась на совесть. Безграмотность (пафос фильма как раз в этом) - не вина, а беда, и "политическая безграмотность", как сказали бы раньше - в том числе. При практически полном отсутствии в фильме юмора единственная ироническая нота неслучайно звучит в разговоре Михеля с дочкой спасшейся заключенной, которой он должен передать накопленные Ханной и завещанные перед самоубийством семь тысяч марок. Холеная еврейка не дает осужденной самоубийце отпущения грехов и не соглашается принять деньги, тогда Михель предлагает передать их в фонд борьбы с неграмотностью и спрашивает, существуют ли еврейские фонды данного профиля. Есть очень много еврейских фондов, не без цинизма замечает жертва Холокоста, но такого нет, неграмотность - не еврейская проблема. И вот эти эпизоды, а уж тем более поездка Михеля с дочкой на могилу Ханны - совершенно в этой истории избыточные.
маски

"Признак оперы" в театре "Практика", реж. Алексей Шашилов ("Большая перемена")

Совсем другого ожидал, поэтому огорчился. Мне казалось, что имя Ильи Эппельбаума в качестве автора идеи проекта предполагает совсем другой технический уровень исполнения, а не тот наивный хенд-мейд с проекциями на экран бумажных фигурок, который мне довелось увидеть. Но наивность формы я готов принять как правило игры, смутило меня другое. Представление выстроено в формате "презентации" воображаемого музыкального театра всех возможных форм, и будущего его репертуара. В афише - оперная классика, и каждое из произведений примерно за десять минут "презентуется". "Волшебная флейта" Моцарта - это театр теней, где "живых" теней немного, в основном используется черно-белая анимация, тень Моцарта скачет по нотному стану, мелькают фигурки Тамино, Папагено, звучат обрывки самых узнаваемых арий. "Иван Сусанин" Глинки - эпизод пародийно-"капустный", но тоже теневой. Самый, пожалуй, эффектный - "Орфей" Глюка. Полупародийная "Иоланта" Чайковского сменяется миксом, где персонажи "Паяцев" Леонкавалло разыгрывают "Кармен" Бизе. Презентация сопровождается выступлением конферансье Алексея Шашилова и двух других участников представления, которым для непосредственного контакта с публикой пока что явно не хватает ни опыта, ни харизмы, но опять-таки проблема не в этом. Я не совсем понимаю задачи, которые решаются в этом спектакле помимо чисто технических, хотя к техничской стороне тоже, мягко говоря, есть претензии. Если эти задачи в большей степени утилитарные, просветительские, то, как мне с оглядкой на некоторый педагогический опыт представляется, акцент надо делать не на то, что фамилия Глюк означает в переводе совсем не то, что дети подумали (а они, между прочим, ничего и не подумали, не успели), и уж тем более даже в шутку не стоит говорить глупости вроде того, что буква Е во времена Сусанина писалась иначе и называлась "ять". Ну а что может уяснить человек, мало знающий об опере, из последнего эпизода, при том что Леонкавалло не упоминается и не разъясняется, что паяцы - тоже оперные персонажи, они представлены просто как бродячие артисты - я не знаю, и не думаю, что очень много. Спектакль в этом случае получается детским только по форме, то есть наивным, а проще сказать, примитивным, по сути же он требует немалой специальной подготовки, так что с просветительством выходит не очень успешно. Ну а для чисто художественного высказывания "Признак оперы" слишком уж простодушен, если не выразиться грубее.
маски

"Тартюф" Ж.-Б.Мольера в театре на Малой Бронной, реж. Павел Сафонов

Очень кстати за спиной, заняв всю середину ряда, расселась компания простого и одновременно непростого, с духовными, то есть, запросами народа. Кстати - потому что перед началом представления они делились воспоминаниями о пережитом накануне, самым ярким из которых было следующее: приехали они, с духовными своими запросами, на какое-то православное мероприятие, но с вечера перепились и один из мужиков, желая уточнить детали экскурсии по некой обители, затеял звонить ответственной матушке Варваре, но ее номера в телефоне спьяну не нашел, зато нашел другую Варвару, певицу (непростой же, говорю, народ - с запросами), дозвонился до нее, и обратился "матушка Варвара", а та не сообразила сразу, и стала отвечать за матушку, только когда речь зашла про бублики, которые неплохо бы к чаю после экскурсии организовать, Варвара спохватилась и предположила, что ошиблись номером.

Режиссер Павел Сафонов берет в оборот авторов исключительно перворазрядных, выбирает для постановки сплошь драматургические шедевры, и безупречность его вкуса на этом этапе тем более изумляет, что на выходе из Уайльда и Шоу, Гомбровича и Стоппарда, Чехова и Камю у этого мастера-золотые руки получается одно и то же, к чему бы он ни прикоснулся. но в данном случае обидно, что никто не станет пенять режиссеру: ну вот, опять Сафонов, а скажут: ага, опять в Театре на Малой Бронной... Ну конечно, если каждое слово пьесы персонажи станут сопровождать непристойным жестом, то можно с этим иметь успех на любой сцене. "Тартюф" в этом смысле - успешный спектакль, он точно попадает в ожидания целевой аудитории - той, что проста и одновременно не чужда "духовных запросов". От простоты душевной в спектакле - все нехитрые приколы, примитивные мизансцены (исполнители то замирают в скульптурных позах, то ходят, взявшись за руки, хороводом), бесконечный крик,а пафос и примитивная, грубая, но не лишенная претензий "трактовка" должна удовлетворять "запросы". Публику до определенного момента развлекают актеры, каждый по мере своего таланта и запала. Опять-таки лишний раз пинать лежащих - неохота, но Александр Самойленко, хотя пока и не чувствует себя в уверенным в роли Оргона, старается и в предложенном вульгарном рисунке не выходить за рамки, а всклокоченный и подкрашенный Дмитрий Сердюк в роли Валера, жехина Марианны (Катя Дубакина). Финал, уже после того, как остальные члены семейства длинной вереницей уходят со сцены через шкаф, выводит на первый план Оргона, который пятится, оторопев от пережитого, в недоумении, и все же в тоске подбирает забытый Тартюфом молитвенник. Но несмотря на такой акцент, стержнем спектакля все равно остается Тартюф, поскольку его играет Виктор Сухоруков, а ему по энергетичности не только в этой постановке, но и на всей московской сцене равных нет.

Этот Тартюф - по меньшей мере третий за последние десять лет, причем предыдущие два тоже вроде бы "живы". В МХТ Тартюф в исполнении Олега Табакова - не лишенный обаяния уголовник, критики в свое время спектакль Нины Чусовой обругали, при том что совсем уж позорным он, на мой взгляд, не был. Максим Суханов в ленкомовском спектакле Мирзоева играет Тартюфа существом не вполне человеческой, но отчасти инфернальной природы. Сухоруковский Тартюф лишен демонизма, но и человеческого обаяния тоже. Поначалу в живописном тряпье от Евгении Панфиловой он кажется юродивым, кликушей. Во втором действии (четвертый мольеровский акт), разряженный и напомаженный, он выглядит надутым индюком, эффектно облизывает бокал с вином, посасывает леденец, а когда, сбросив наряд, остается в чем-то вроде пенюара и трусах с гульфиком, производит настоящий фурор. В третьем появляется вместе с Лоялем (Егор Сачков) в наряде чуть ли не клоунском, в желтых очках, а произнося за Лояля верноподданнический монолог, кутается в ярко-желтую хламиду. Решение вложить славословия королю в уста Тартюфа - это тоже для публики с "запросами", чтобы все поняла, что к чему, чтобы было что обсудить с матушкой Варварой за чаем с бубликами. Зато как при этом следует воспринимать сценографию Симонова, предложившего полуабстрактный, развернутый в профиль к залу, классический фасад из некрашеных досок, под занавес первого действия отъезжающий в кулисы, обнажая изнаночную металлоконструкцию, и в комплекте с этой "садово-дачнной" архитектурой вычурные костюмы, напоминающие изыскания Коженковой или Каплевича двадцатилетней давности и давно вышедшие из театральной моды - не знаю.