October 26th, 2011

маски

"Барышни из Вилко" Я.Ивашкевича, реж. Алвис Херманис ("Сезон Станиславского")

Когда говорят "красивый спектакль", это либо эвфемизм, либо очень неловкий комплимент - значит, никакого другого доброго слова про зрелище сказать нельзя. Но нельзя и не сказать, что "Барышни из Вилко" Херманиса - умопомрачительно красивы, и замедленный, порой замирающий "пульс" действа подчеркивает резкий контур каждой мизансцены, а какое значение имеет хотя бы цвет платьев каждой из девушек, можно говорить отдельно. И вместе с тем стильное ретро - отнюдь не единственное, что предлагает в этой постановке Херманис. В самом начале, когда главный герой, Виктор, просыпается, медленно приходит в себя, одевается, и попутно неспешно произносит авторский текст, вспоминаешь другие спектакли Херманиса, и этот пролог кажется режиссерским самоповтором. Но он необходим, чтобы показать контраст между существованием героя в его нынешнем статусе, работника варшавского приюта для слепых, и в прежнем, когда он в своей родной деревне был в центре всеобщего внимания и куда после пятнадцати лет отсутствия едет на несколько недель по совету врача для поправки здоровья, попадая словно и в собственное прошлое - но понимая, сколь многое изменилось. Насыщенность пространства сугубо бытовыми деталями вроде огромного количества банок с вареньем, не противоречит, а дополняет почти ритуальную условность мизансцен, пластики (хореография Аллы Сигаловой), интонаций. Стеклянные шкафы-витрины, в которых разыгрываются некоторые сцены, не кажутся данью театральной условности, настолько органично они вписываются в подробно проработанную обстановку деревенского дома: длинный стол и стулья, кухонная утварь, у задней стены - ворохи сена (из веревок, кстати). Но в эпизодах, воплощающих смутные воспоминания или сны героя, бытовая обстановка приходит в движение, пространство деформируется вместе с памятью Виктора, возникают причудливые, гротескные, почти сюрреалистические образы. Театральная условность доведена до предела - барышни изображают даже крики уток, но переживания, эмоции героя и в особенности героинь - также предельно подлинны и убедительны, с итальянскими актерами Херманис работает в этом плане не менее скрупулезно, чем со своими латвийскими, с немецкими или с московскими. Драма и юмор без пафоса, мелодраматизма и балагана, соединенные в безупречную "картинку", от которой невозможно глаз оторвать (жалко, не очень удобно было смотреть - титры слишком высоко, а текста много и он важный). И ни одной случайной детали. Даже виолончельные соло Баха возникают в музыкальном оформлении спектакля из текста первоисточника.
маски

Выставка "Бродович: от Дягилева до Harper's bazaar" в "Гараже"

Как физически возможно было допрыгать от театра им. Пушкина с "Барышень из Вилко" Херманиса до "Гаража" за полчаса ровно, не спускаясь при этом в метро, я и сам не понимаю, но со спектакля я вышел в 21.20, а в 21.50 меня уже встретили у входа в "Гараж" и проводили, поскольку приглашения у меня при себе не было, а списки уже не действовали. Не знаю, что будет после переезда, нынешний вернисаж - практически "прощальная гастроль" на прежнем месте, но тут у меня всегда возникало ощущение, что меня с кем-то путают, за кого-то другого принимают, потому что привечат совсем несообразно моим, мягко говоря, скромным заслугам перед современным искусством, а в один прекрасный момент раскроется, что я не настоящий ревизор, да и что в этой сосульке было похожего на ревизора? Но пока что грех не воспользоваться любезностью, пусть и незаслуженно. Всю еду, пока я смотрел чудесный спектакль Херманиса, уже поели, остатки шашлыков и пирожных можно было видеть на отдельных тарелках, но продолжали рекой разливать шампанское и спонсировавший выставку бейлис. Я подумал, что шампанское, а не дай бог еще сухое, можно и в другой раз попить, бейлис же давали не просто так, но с кофейным льдом. В холле - кожаные вращающиеся кресла-полусферы с подушками, опять-таки украшенными логотипами спонсорского ликера, и это аттракцион поинтереснее, чем сидеть, тупо уставившись в глаза Марины Абрамович (мне заодно порассказали, что звонят журналисты и спрашивают про выставку родственницы Романа Абрамовича). Сама экспозиция небольшая, в том помещении, где недавно пребывала в стеклянном ящике раритетная работа середины 19 века. Глянцевые обложки от пионера арт-дизайна сподручнее все-таки рассматривать в репродукциях, выставка позволяет в лучшем случае сконцентрировать на них внимание, но это ведь не живопись и даже, в общем, не художественное фото, а образчик дизайнерской мысли, пусть и хрестоматийно важной для истории индустрии. В общем, походив недолго по экспозиции, я вернулся в холл, где, правда, публика собралась до того гламурная, что пообщаться, кроме сотрудников "Гаража", оказалось особо-то и не с кем. Зато у меня было время до закрытия центра, чтобы выяснить, из чего и как делают "кофейный лед". Значит, надо сварить 80 г эспрессо, добавить 40 г воды, размешать и замораживать при 26 градусах. А я всегда говорил, что в искусстве главное - открытия. Вот на испанском спектакле "Смерть и реинкарнация ковбоя" я впервые увидел цыплят (взрослых кур и раньше доводилось - в "Ревизоре" Херманиса), а на выставке Бродовича узнал рецепт кофейного льда.
маски

Андрей Смирнов в "На ночь глядя"

Почему-то я думал, что к юбилею Вишневской у Бермана с Жандаревым будет она, или, в крайнем случае, покажут повтор старого выпуска с ее участием. Но показали Смирнова - выход его "Одной бабы" анонсируется с такой помпой, что даже странно. Кино я видел еще летом - меня оно ужаснуло, и по-моему, это те же "Утомленные солнцем-2 и 3", только хуже сделанные, но в том же мифически-православном духе, с градом Китежем и всеми такими духовными делами:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2075771.html?nc=7#comments

Мне после "Бабы" как-то окончательно стало ясно, что главная проблема Смирнова-режиссера - отсутствие вкуса и чувства меры, что, собственно, и роднит его с Михалковым, Хотиненко, Бурляевым и прочими его идеологическими антагонистами. А главная проблема Смирнова-человека - общая для интеллигентов: не в силах примириться с ужасом того, что перед глазами, не находя положительных образцов и в обозримом прошлом, интеллигенты выдумывают себе реальность, и новую, и историческую, соответствующую их идеалам, и носятся с вымыслом, как курица с яйцом. У Смирнова в "Жила-была одна баба" дошло уже до Китежа - стало быть, дело пахнет керосином. Но вот Смирнов-актер при хороших режиссера - исполнитель жангабеновского плана, только с более широкими возможностями, способный быть и сдержанным, и острым, когда необходимо. И Смирнов-персонаж, такой активный, боевой, почти истеричный (но мне-то как раз симпатичен такой его бойцовский задор), у меня вызывает интерес - слушал я его, и даже когда он глупости говорил о том, что народ, мол, ничего не помнит, продолжает почитать убийц (ну не понимает интеллигент, что для этого "народ" убийцы и есть настоящие герои, все-то ему хочется народ просветить, чтоб, значит, Белинского и Гоголя, а не милорда глупого), все равно увлекает. С православием, опять же, у интеллигентов когнитивный диссонанс - при явном, внятном и по нынешним временам смелом антиклерикализме - дорогого стоит сказать, что Россия - страна не христианская, а 1917 год - это приговор деятельности православной церкви (в современной России можно ругать Путина с Медведевым, поносить правящую партию, даже саму Россию пинать, но за любое высказывание против РПЦ буквально отрывают голову - это, кстати, показатель, где на самом деле зарыта собака и чего стоит бояться, если уж бояться) с православием у Смирнова такие же взаимоотношения, как и с "народом" - испытывая отвращение к реальному, он придумывает себе собственное, удобное, соответствующее интеллигентским стантартам, и сам первый верит, что вот оно-то и есть настоящее.
маски

"Опасный квартал" реж. Дито Монтиель

В 1986 году в Квинсе белый подросток, сын копа, случайно застрелил наркошу, воровавшему чеки из ящика его старой бабки, а потом столкнул с лестницы еще одного, обижавшего его собачку - свидетелями были психически недоразвитый негритенок и его сестра, но старый полицейский детектив, бывший напарник отца маленького убийцы, закрыл дело, даже не опросив очевидцев. В 2002 году, когда Нью-Йорк еще не оправился от 11 сентября, в редакцию местной газеты начинают приходить письма, напоминающие о событиях 1986-го года. А бывший маленький убийца теперь сам служит в полиции, у него жена и маленькая дочка, названная в честь погибшей когда-то собачки. Молодого полицейского играет Ченинг Татум, который из бездарного, но смазливого паренька превратился в ходячий кусок навоза, да еще и с усами, но не в нем одном дело. Что Рэй Лиота выступает в амплуа полицейского босса, которй и есть главный негодяй - тоже не самое страшное, хотя расклад становится понятен с самого начала. Старый коп в исполнении Аль Пачино и прогрессивная журналистка-правозащитница, копами в итоге застреленная, которую сыграла Жюльетт Бинош - просто маски, а Кэти Холмс в роли жены главного героя и вовсе делать нечего, тетенька сначала ревнует, потом сочувствует, потом боится - а потом про нее как-то забываешь.

Киношка бесхитростная, в духе середины 00-х, когда вся американская киноиндустрия мочила Буша и его команду, тут тоже во всем, разумеется, виноват Буш, и в 11 сентября, и в полицейском произволе, и в убийствах журналисток-правозащитниц, и в том, что еще в 1986 году два трупа остались неоприходованными. После Буша следующие обвиняемые - подонки-полицейские, все как один белые. Невинные жертвы - чересчур чувствительне негритята и независимая пресса. Да вроде бы уже и Буша нет на горизонте, чтобы продолжать дудеть в ту же дуду, и анонимные письма в газетку, как выясняется под конец, писала сестра негритенка-свидетеля (а зачем писала - я, честно говоря, не понял, хотя смотрел эту чепуху от начала до конца) - однако ж, помимо вычурно-манерной камеры и монтажа, совершенно неуместной в плоском криминальном триллере, остается еще и проблема в большей степени мировоззренческого, нежели художественного плана. Мораль полицейских - мужчина должен жить с дерьмом, мол, чистеньким остаться не получится. Мораль создателей картины - надо сохранять чистоту любой ценой, а дерьмо раскапывать и выставлять на всеобщее обозрение, как бы ни было противно. Уверенность, что от всеобщего благодушия раскопанное дерьмо уж как-нибудь само рассосется или, по меньшей мере, станет благоухать розами, может в определенных случаях и умилять, но тогда кино должно быть сделано на другом уровне, а главный герой - больше походить на человека.