October 17th, 2011

маски

"Та самая Дульсинея" по М.де Сервантесу и А.Володину в МТЮЗе, реж. Виктор Крамер

Записывался на чужую фамилию (Настину, как обычно - ее фамилия для этого подходит), ходил тайком, по-партизански - официальная премьера перенесена на 26-е, запланированные с 6-го спектакли играются в режиме прогона, но прессу на них пущать строго запрещено. Не считая 50-минутного, обусловленного явно техническими трудностями антракта - непонятно, почему: спекталь явно удачный, может, не все в нем придумано, но что не придумано - в процессе не придумано, а то что есть - по-моему, просто здорово. При том что Володина я не люблю, а Сервантеса, обозначенного в качестве основного автора, я в инсценировке и следа не обнаружил. Играется володинская "Дульсинея Тобосская", слегка отрихтованная, но почти дословно. Однако все заложенные в пьесе образы и мотивы заострены до гротеска. Альдонса и ее родня (особенно хороша совсем уж карикатурная мамаша в исполнении Арины Нестеровой) - бомжи, живущие на помойке, в картонных коробках среди мешком с мусором, который после сцены разлетается под струями воздуха из пылесосов в руках фигур в маскхалатах, по зрительному залу, единственная более-менее крепкая постройка - деревянный туалетный домик, и у того, когда незадачливый жених Альдонсы пытается в нем удавиться на шнурке от электролампочки, не выдерживает крыша, проламывается. Вторая сцена - настоящий бордель, с кабинками из оргстекла и содержательницей, чьи груди украшают колокольчики. Грязные отрепья пьяных поселян сменяют не менее гротескные кринолины, дон Матео оказывается мальчиком подростком в трогательном, украшенном цветочками военном костюмчике, а новый Дон Кихот постоянно сбривает усы и бороду, выдающие в нем сходство с прототипом - однако те "отрастают" снова и снова. Крамер выстроил спектакль, по духу близкий к постановкам Яновской, но удачнее, чем она работала в последние годы - уж не позавидовала ли грешным делом Генриетта Наумовна, не в этом ли причина задержки выпуска? Во всяком случае, пунктирность сюжета, свойственная спектаклям Яновской, и "Той самой Дульсинее" присуща: не зная володинской пьесы хотя бы по советской экранизации с Гундаревой, трудно понять, почему Альдонса (грандиозная работа Натальи Мотевой, играющей трагедию через гротеск - а ведь поначалу ее Дульсинея с мешками и потертым аккордеоном выглядит дегенераткой покруче, чем у Мирзоева Ивонна) повелась на провокацию Санчо, признала себя возлюбленной рыцаря, которого не видела в глаза, а потом, в последнем акте, отдалась его "невольному" двойнику (после "Нелепой поэмки" это лучшая роль Андрея Финягина). Пафос у Крамера, может быть, и старомодный: каждой женщине хочется быть Дульсинеей, стало быть, каждый мужчина должен проявить себя Дон Кихотом. Но реализует он его весьма неординарно. Особенно хорош после интересных, но предсказуемых двух первых актов, объединенных в одно действие (после которого и следует 50-минутный антракт), третий. С колосников свисают огромные надувные ноги, обрамленные "подолом" из мешков (художник - Максим Исаев из "АХЕ"). Отвергнутые поклонники Дульсинеи, инфантильные опереточные усачи в коротких штанишках, "стенают" на тексты новорусских поп-шлягеров, от Александра Серова ("Я люблю тебя до слез", "Ты меня любишь"), до Филиппа Киркорова ("А я и не знал, что любовь может быть жестокой" "Единственная моя") и Димы Билана ("Я знаю точно, невозможное возможно"). А потом, узнав, что Дульсинея отдала свою девственность по любви и не одному из них, а своему Дон Кихоту, ставшему таковым невольно, набрасываются на них. Замечательно переосмыслен финал: новый Дон Кихот мертв, он забит насмерть толпой, но бездыханное тело с обвязанной головой Дульсинея и Санчо сажают, как на Росинанта, на ящик с надписью, напоминающей о Дон Кихоте, и увозят за собой - пусть мертвый, но все-таки символ борьбы за правду, и если мне только не померещилось, уже в глубине сцены, когда закрывается занавес, Дон Кихот все же приподнимает голову.
маски

"Времена года" К.Донелайтиса, театр "Мено Фортас", реж. Эймунтас Някрошюс, телеверсия

Некоторое время назад в Москве показывали "Времена года" вместе с другим спектаклем Някрошюса "Песнь песней", и в такой комплектации определенно был смысл, но "Песнь песней" потом привозили еще раз и я ее посмотрел, а "Времена года" уже нет. Впрочем, за редким исключением телеверсия предпочтительнее, особенно когда чистый хронометраж спектакля, без учета задержек, антрактов, поклонов - ровно три часа, и эти три часа можно лежать под одеялом, а тебе с доставкой показывают гениальную постановку, все бы гениальные постановки показывали по ТВ, так я бы и вовсе из-под одеяла не вылезал.

"Времена года" основаны на поэме Донелайтиса, но разница в антураже между этим спектаклем и другими, в частности, библейской "Песни", в глаза не бросается, рукотворный космос Някрошюса (сценограф - тоже Някрошюс, только Марюс) - един и состоит из простейших постоянных первоэлементов: деревяных реек, брусков и, в лучшем случае, грубо оструганных стульев (которые при желании легко превращаются в конную упряжь), камней и воды, а также медных духовых инструментов, царапающие звуки которых дополняют музыкальную партитуру Миндаугаса Урбайстиса, ну еще куски оргстекла (опять же одинаково уместные в сельской Литве и, скажем, в "древнем Риме" московского "Калигулы"), а разворачиваются ли в нем события ветхозаветные (кстати, во "Временах года", как в "Песне песней", тоже возникает мотив райского сада, образы Адама и Евы), разыгрывается ли сюжет Шекспира или Гете - не так важно. Но в данном случае обстановка литовской деревни (другое дело, что литовские крестьяне одеты в аккуратные костюмчике, иные мучжины и вовсе при галстуках) обусловлена еще и первоисточником, что особенно интересно.

Две части спектакля имеют названия - "Радости весны" и "Благо осени", но особенно радостно-благостным настроением постановка не отличается, при том что юмора во "Временах года", по крайней мере, в первой их части, больше, чем обычно у Някрошюса (хотя прибалтийский юмор - специфический, и не всегда понятно даже в бытовом общении, а тем более в художественном произведении, что человек шутит), и не просто иронии, но и гротеска, и практически клоунады. Но и через клоунаду Някрошюс мыслит метафорами: женщина достает из своего пышного бюста два круглых мотка веревок и, разложенные на авансцене, они становятся предметом нездорового интереса "односельчан" - да и почему, собственно, "нездорового"? Природный цикл и человеческая жизнь обнаруживают очевидное сходство, но это давно общее место, Някрошюса же эта параллель интересует не столько сходством, сколько непримиримым противоречием между постоянно самовозобновляющимся миром природы и конечной жизнью отдельного смертного человека, от которого, когда природа замыкает очередной круг, остается лишь горстка тряпочек, щепок, веревочных обрывков и клочков рваной бумаги. В отсутствии линейного сюжета (вторая часть при этом событийна, в центре ее - деревенская свадьба, но у тут режиссер не предлагает иллюстрации к тексту, использованному в постановке по обыкновению скупо, фрагментарно) в спектакле есть главный герой, его играет Сальвиюс Трепулис. И смерть человека в контексте бесконечного природного цикла совсем не кажется малозначительным событием, наоборот, возникает вопрос, уместно ли радоваться естественной смене времен года, принимать ее как благо, если человек смертен и не способен (не способен ли?) воскреснуть? И в то же время даже мотив смерти у Някрошюса может быть решен вполне юмористически - например, когда "покойник" сам закатыватся в выложенную для него из кирпичей могилу, да еще "достраивает" ее для более комфортного упокоения.
маски

бодался теленок с дубом

Дмитрий Быков - светоч мысли, крупнейший (по крайней мере что касается массы тела) русский литератор современности, поэт и гражданин в одном лице, не обошел своим вниманием ни один из известных в мировой словесности жанров. Почему-то в связи с "Медведем" его называют драматургом-дебютантом - на самом деле он и пьесы писал еще в девяностые, и их даже печатали, я сам читал одну тогда же в журнале "Современная драматургия". Примечательно, что пьеса "Медведь" победила в конкурсе "Действующие лица", организованном Райхельгаузом, и еще до объявления результатов конкурса Райхельгауз принял ее к постановке у себя в ШСП. Поэтому несмотря на такое качество текста, что с тем же успехом Дмитрий Медведев мог бы написать пьесу "Бык", валить все шишки на автора не приходится. Пускай пьеса - графоманский памфлет, к тому же с весьма двусмысленым идеологическим зарядом. Но обиднее, что постановка, по крайней мере что касается первого акта - адекватна материалу.

Альберт Филозов в психологическом ключе пытается играть русского интеллигента еврейского происхождения (в генеалогии персонажа-интеллигента, которую он сам озвучивают, по традиции смешались дворяне с евреями, и остается только гадать, до какой степени его можно считать авторским альтер эго), в квартире, а точнее в ванной которого самозародился медведь, объявленный символом вставшей с колен России. На семью интеллигента, невольно взрастившую госсимвол, посыпались всяческие блага. Которые тут же иссякли, едва в связи с падением цен на нефть медвежонок начал чахнуть, вплоть до того, что зоолог в штатском пришел с намерением медведя утилизировать - и тут в русском интеллигенте, прежде сомневавшемся, возмущавшемся и т.п., проснулся истинный патриот, и медведя он в обиду не дал, предпочитая даже кормить его за свой счет и прибирать за ним "мумие", до того считавшееся чудодейственным лекарством.

Некоторые персонажи актерам удались, особенно что касается образов откровенно гротескных - мне, например, понравилась Ольга Гусилетова, любимая моя актриса ШСП, здесь играющая телевизионщицу-пиарщицу, выдумывающую интеллигенту "правильную" биографию взамен реальной. Неплоха на удивление во втором акте Ирина Алферова, в первом она играет жену главного героя так, как играет все и всегда, но во втором демонстрирует чудеса эксцентрики настолько, насколько это по силам пожилой посредственной актрисе.

Второй акт вообще лучше первого, и не потому, что короче - в нем у всех действующих лиц появляются накладки на телах и конечностях, они сами превращаются в подобие неповоротливых медведей, особенно удачна трансформация Елены Санаевой, представительницы "академического" сообщества, выходящей во втором акте на детских лыжах. На протяжении всего спектакля, кстати, все артисты сидят в первых рядах по обеим сторонам подиума и одновременно являются зрителями, реагирующими на сцены, в которых не участвуют. Младшего сына Альберта Филозова играет сын Андрея Максимова - больше по этому поводу сказать нечего. Совершенно бесцветным получился у Юрия Чернова православный батюшка, хотя он как раз выписан Быковым неплохо, получше остальных. Появляющийся под занавес первого акта в осветительской ложе "Бином" - символ реальной власти (двухголовое и двурукое существо в пиджаке) - дешевка и пошлость, якобы смелая, а в сущности - беспомощная и беззубая.

Крайне неудобно, в том числе физически, смотреть спектакль, действие которого разворачивается на подиуме в центре зала, особенно если сидеть в той части, где кресла стоят на стационарной сцене - я пересел на откидушку, иначе совсем ничего бы не увидел, но три часа без спинки, и было бы ради чего... Заинтересовал обещанный и громко анонсированный черный лед, из которого сделана декорация второго акта, по замыслу художника Леши Трегубова, он должен бы таять, оставляя символически грязные лужицы, но тает он так неээфектно, что и заранее зная о затее сценографа, трудно обратить на процесс внимание. Другая находка приберегается под самый финал - всеми обиженный медведь вдруг разрастатся и раздувается (это надувная кукла) до огромных размеров, занимая все игровое пространство, а русский интеллигент продолжает выкрикивать слова в его защиту, демонстрируя, что какая бы ни была, а это его, еврейского внука, родина, Россия-матушка, и свой медвежий угол он никогда и ни на что не променяет - меня от такого поворота "несогласной" мысли аж пот прошиб.

А Дмитрий Быков, у которого совсем уже исчезла его бычья шея и пузо теперь перетекает прямо в голову, после спектакля с бутылкой шампанского под мышкой говорил, что как бы спектакль ни ругали, а ругать его непременно будут, жизнь с каждым днем станет делать его все актуальнее и актуальнее, и говорил с таким чувством глубокого удовлетворения, будто гражданина поэта ничто не может больше радовать, чем усугубление осмеянной им социально-политической ситуации. И что самое обидное, ничего кроме шампанского и конфет на мероприятии, увенчавшем трехчасовое премьерное представление, не давали.