September 16th, 2011

маски

"Мир и война" Ольги Дарфи ("Любимовка-2011")

Находим, где не метим. Про дополнительную вечернюю читку я бы не узнал, если бы не пришел на шестичасовую дурненковскую и не увидел бумажку на доске объявлений в ДОКе, а туда идти не хотел, потому что пусть пьесу и хвалили мне, но Дурненкова я не люблю (обычно спрашивают - которого из, а по мне они одинаковые, в смысле - внешне я их еще различаю, а пьесы - нет), и главное, мне все равно пришлось бы уйти. Но я и в остальном не пожалел, что пришел, наоборот, жалко, что пока рассаживали желающих, коих, как и следовало ожидать, оказалось выше крыши практически в буквальном смысле, начало задержали, и мне от всей читки досталось менее получаса. Тем не менее из всего, что до этого читали при мне на нынешней "Любимовке", это однозначно был самый интересный текст, хотя я согласился бы с Агеевым, режиссером читки, что для читки пьеса не годится, только для экранизации или полномасштабной театральной постановки. Постановка таковая, судя по присутствию расширенного состава руководства ЦДР, не за горами (а может это и ложный был намек, не знаю), в читке же пьеса, которую Агеев охарактеризовал как "посвящение "Малхолланд драйву", если кто понимает" (ну я типа понимаю, я ж типа понимающий), точнее, тот кусок, который мне удалось-таки послушать меня по меньшей мере заинтересовал. С Линчем - не знаю, насколько с "Малхолланд драйвом", может, скорее с "Шоссе в никуда", действительно что-то общее есть, но это касается и других пьес Дурненкова (обоих), все эти игры со временем и пространством меня, короче, прикалывают, а социалка, дурненковскому "Северу" присущая по меньшей мере как элемент игрового паззла (рабочие требуют выплатить зарплату за отработанную вахту и берут в заложники сына большой "шишки", но выясняется, что сына у "шишки" нет, а взяли не того; и еще под ногами путается местный художник - его очень забавно изобразил Багдасаров, команда, то есть, сработавшаяся, агеевская, и Лапшина там, и другие), не доминирует, не подавляет игровое начало.

Ну это ладно, пьесу я целиком не слышал, что ж о ней говорить. Правда, на начало "Мира и войны" я тоже опоздал, но самую малость - пока добежал от Тверского бульвара, пока встретил Сашу Вислова, уходившего из ДОКа после обсуждения "Русостана" Халида Мамедова - чуть-чуть не успел к началу. Да еще когда пробирался к свободному месту (так неудобно, что не узнал в очках Андрея Савостьянова, с которым мы очень давно знакомы и когда-то общались регулярно, а теперь время от времени, последний раз столкнулись в "Пионере" на "Анне Карениной" - а тут они сидели с Миленой Цховребой из "Человека", надо думать, после спектакля и пришли), Кристина Матвиенко притормозила меня предложением выступить на обсуждении. Но это было бы неправильно - раз опоздал и что-то пропустил, значит, обсуждать пьесу вместе с теми, кто слышал ее с начала, некорретно. В интернете, наедине со всеми - можно. В обсуждении после читки я практически не участвовал (так, уточнил кое-что по ходу вслух) и не очень хотел - настолько оно было менее интересно, чем собственно пьеса, я даже ушел, не дождавшись, пока все желающие выскажутся, уж совсем какие-то явные глупости стали говорить, а сочинительница, во время читки озвучивавшая ремарки, держалась странно, неуверенно и в то же самое время заносчиво. Но вот про пьесу могу сказать с большевистской прямотой - мне понравилось.

Обычно я стараюсь избегать рассуждений в категориях "понравилось-не понравилось" - все равно же требуется аргументация, так лучше на ней и сосредоточиться, а оценочные категории опустить. Но мне правда понравилось! И не то что "Мир и война" - нечто выдающееся, совершенное, сверхоригинальное - боже упаси! Название пьесы - и то "рабочее", обсуждающие, Евдокия Германова, в частности, предложили альтернативное - "Абрикосовое море", и оно, может, впрямь точнее, ярче, да просто свежее на слух. И композиционно четырехактная структура, предложенная автором, конечно, совсем не рассчитана на буквальное сценическое воплощение, и текст, не только на стилистическом, но и на сюжетном, и на характерологическом уровнях очевидно нуждается в доработке. Главная героиня - актрисулька Тоня, а при ней - два "голоса", ее находящиеся в вечном противоборстве альтер-эго, Таня и Федор (за всех троих читала Елена Морозова - просто замечательно). Первый "акт" - поход Тони вместе с "таней" и "федором" в церковь, омраченный попыткой самоубийства соседа-ученого - тот повесился, и пока Тоня искала пилу, чтобы перепилить веревку, опоздала на церковную службу - самый удачный и самый смешной. Вернувшись из церкви, героиня обнаруживает, что сосед-таки погиб, выбросился с седьмого этажа, и якобы по ее вине, потому что был в нее тайно влюблен и оставил соответствующую записку. "Акт" второй - поминки по ученому. Третий "акт" - суд над Тоней, поскольку ее обвиняют в смерти ученого, прокурор произносит невероятную речь, приплетая туда всю историю России и все ее проблемы вплоть до заражения креветок, голоса внутри Тони спорят, Таня уговаривает ее признать несуществующую вину и пострадать, Федор настаивает на сопротивлени. "Акт" четвертый - Тоня в тюрьме, где ее убивает, душит соседка по камере, лесбиянка Юлец, у которой свои, тоже весьма непростые и тонкие взаимоотношения с Богом, после чего Тоня попадает на небеса, где, перепрыгивая с облачко на облачко, встречает погибшего ученого, и он увлекает ее в райское абрикосовое море, которое и вдохновило слушателей на альтернативное заглавие для пьесы.

Как это ставить, о чем часто говорят на "Любимовке" и совершенно, на мой взгляд, напрасно - дело десятое. По мне так важнее, что "Мир и война", или как ее не назови - редкая пьеса, в критично-ироническом ключе осмысляющая религиозно-церковную тематику. Как совершенно верно отметил драматург и участник конкурсной программы фестиваля, а в данной читке выступавший в качестве актера, Дмитрий Обуховский, на памяти у всех лишь две пьесы подобного рода - прозвучавшие на прошлогодней "Любимовке" и до сих пор не поставленные (в Москве, во всяком случае) "Язычники" Анны Яблонской - в прошлом году она произвела на меня сильнейшее впечатление и потеря Яблонской для всей "новой драмы" невосполнима:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1813103.html?mode=reply

и вот теперь "Мир и война". Но если "Язычники" отвечали всем канонам классической драматургии, то "Мир и война" по структуре больше похожи на сюжетно связанную последовательность отдельных сценок, зарисовок - в духе, например, рассказов Антоши Чехонте (которые, между прочим, удивительно сценичны и постоянно становятся основой для разноформатных театральных постановок) или скетчей Николая Эрдмана. Сами по себе зарисовки - по-моему, чудесные - и не только реплики персонажей, коих великое множество (название, отсылающее к эпопее Льва Толстого, объясняется, насколько я понял, исключительно количеством действующих лиц). Особенно моменты, связанные с походом в церковь - ну это песня просто. На обсуждениях любят говорить о том, кого и как пьеса затрагивает лично - так вот после всего, что я пережил в Кинешме и Костроме, оказавшись в пресс-туре среди богомольных журналистов (большинство из которых я бы не назвал журналистами, но все они были жутко православные, хотя этническое происхождение большинство из них к тому ну никак не обязывало - ну это уж как водится), я все перипетии похода старлетки Тони в церковь на фоне самоубийства соседа, чему она косвенно и невольно послужила причиной, переживал очень личностно - в смысле, как пристрастный свидетель аналогичных "духовных" (на всякий случай возьму в кавычки, чтоб не травмировать лишний раз Угарова - не дай Бог прочтет) метаний.

Собственно, Обуховского я и слегка поправил - он сказал, что мало пьес на религиозную тему. На деле таких пьес - девать некуда, но все они как раз "духовные", а вот иронического, да хотя бы просто здравого взгляда на повальное увлечение православием, принимающим чем дальше, тем более уродливые, гротескно-фарсовые, анекдотические формы - раз-два и обчелся. Раз - это "Язычники" Яблонской, два - "Мир и война". А дальше уже можно говорить и о композицонной нестройности, и о стилистических огрехах (но о них - меньше всего), и о пресловутой "несценичности" (конечно, "Аляска" с тремя действующими лицами, образующими любовный треугольник между гей-парой и девушкой, куда как "сценичнее", чем история о православной актрисе с шизофреническим сознанием, отправившейся в церковь и задушенной лесбиянкой в тюрьме, но в качестве утешительного приза получившей в своей распоряжение целое абрикосовое море) - при том что, по моему убеждению, многое из того, что легко принять за непродуманный авторский ход, по сути - оправданный стилистический прием, в частности, большой вставной монолог во втором "акте", где один из гостей читает умопомрачительный рассказ про то, как всех засасывает небытие - но, например, для помянутого уже Эрдмана подобные монологические "вставки" - обычное дело, характерный элемент его поэтики (например, когда Аристарх Доминикович рассказывает сказку про курицу-интеллигенцию в "Самоубийце"). Соединение в одном фарсовом контексте коллайдера с иконками и свечками - может, и не вершина художественного вкуса, но прикольно, срабатывает и, ах, совсем нечасто встречается.

Кстати, еще один занятный штрих к групповому портрету "Любимовки-2011". Сам не слыхал, но мне пересказывали (чтобы не подумали на Вислова, признаюсь честно - это была Брандуш, и пусть хотя бы она меня простит за мою большевистскую прямоту, переходящую то в тупость, но в наглость), будто Халид Мамедов под конец обсуждения его "Русостана" получив слово, сказал: я, мол, слушал до этого чужие пьесы и думал - какое же говно, но стеснялся сказать вслух, а теперь послушал свою - моя тоже говно. Я, конечно, сразу снова вспомнил, как часто (слишком часто) вспоминаю, любимую историю, известную благодаря Лидии Либединской, о том, что уже едва живой Алексей Толстой в конце войны выступал с докладом о достижениях в советской драматургии на протяжении военных лет, кое-как читая его по бумажке, пока Алексею Николаевичу кто-то не заметил: "Это не микрофон, это слуховой аппарат Мариэтты Шагинян!" - и действительно, перед Толстым сидела Шагинян, направив на него слуховой аппарат. Тогда Алексей Толстой как будто очнулся, оторвался от написанного текста и глядя в зал произнес: "А вообще-то - дерьмо вся наша драматургия".
маски

"Васса Железнова" М.Горького в МХАТе им. М.Горького, реж. Борис Щедрин

Некоторое время назад, довольно давно уже, знакомые попросили меня помочь им с пригласительными во МХАТ им. Горького - на любой спектакль, лишь бы с участием Дорониной. Я поинтересовался в недоумении - а эти мои знакомые в театр вообще никогда не ходят - зачем им столь сомнительное удовольствие, как поход в доронинский МХАТ - а мне объяснили: ну как же, Доронина умрет скоро, хочется увидеть ее, пока не поздно.

Кто скорее умрет - еще неизвестно, и на свой личный счет я даже не сомневаюсь, а такие, как Доронина, живут долго и практически во всех смыслах вечно. Тем не менее я после того случая и сам засобирался во МХАТ им. Горького. Был там, впрочем, относительно недавно - но на "Мастере и Маргарите" Беляковича, от Беляковича меня, соответственно, и приглашали, а Доронина и близко не стояла. Саму же Татьяну Васильевну я также наблюдал воочию недавно, на прошлогоднем юбилее Армена Джигарханяна, где она, поздравляя своего бывшего многолетнего партнера по театру им. Маяковского, не преминула отметить его "преданное служение единственно верному психологическому методу". Однако в полноценном (ну хотя бы по формальным признакам) театральном спектакле Доронину я видел последний раз примерно пятнадцать лет назад. Естественно, в "Старой актрисе на роль жены Достоевского" Радзинского в постановке Виктюка. Зрелище уже и тогда смотрелось, мягко говоря, жалко, как выглядит сегодня, а спектакль вроде бы в репертуаре держится, и не представляю.

Зато теперь я точно и не понаслышке знаю, что из себя представляет ныне Доронина-актриса. Когда Щедрин (средней руки режиссер, работающий на обочине театрального процесса и предпочитающий иметь дело со стариками - он ставил, в частности "Дядюшкин сон" с Зельдиным в "Модерне") выпустил "Вассу", даже более-менее лояльная к доронинскому МХАТу и допущенная официально к просмотру его продукции пресса - то есть весьма немногочисленная и скромная по охвату читателей - писала в том приблизительно духе, что если и стоит смотреть премьеру, то исключительно ради Татьяны Дорониной. На деле, чего я, признаться, не ожидал, как раз в целом постановка не такая уж ужасная. То есть она ужасная, но не ужаснее, чем можно себе нафантазировать - обычный, глубоко провинциальный спектакль, где герои, чтобы зритель не уснул на диалогах, бестолково ходят туда-сюда по сцене, звучит в качестве лейтмотива ария из "Искателя жемчуга" как бы с граммофонной пластинки, которую время от времени заводят и переставляют, а в финале юродивая Железнова-младшая на фоне распахнутого задника с видом на Волгу, воздев руки, кричит: "Мама!" - ничего, короче, особенного. Артисты - ну тоже обычные глубоко провинциальные, даром что играют на Тверском бульваре, артисты, за редким исключением - не позорные, разве что Сергей Железнов (Юрий Горобец) должен быть здоровый, иначе к чему его травить, а он еле дышит, едва говорит и ходит с еще большим трудом, чем доронинская Васса, а брат Прохор (Александр Самойлов) с накладными усами, наоборот, ведет себя как опереточный гусар, и сцена с песнями и плясками под самодеятельный ВИА, когда Прохор сидит за роялем, Ната бьет в бубен, Людочка бренчит на балалайке, а Пятеркин (Максим Дахненко) сначала аккомпанирует на гитаре романсу "Птичка божия", а потом пускается вприсядку под "Барыню" - это чистый трэш, но в остальном - стандартная шняга в духе давным-давно выродившегося канона, идущего от МХАТа 1950-х годов.

Самое ужасное в спектакле - увы, Доронина. Вид у нее - буквально "краше в гроб кладут", штукатурка с лица вот-вот начнет отваливаться кусками. Впрочем, трудности в связи с Вассой у Дорониной не только внешнего порядка. Васса Железнова с точки зрения сегодняшнего дня - в принципе интересный феномен, ведь для Горького она хоть и крупная фигура, но, как и Егор Булычов, "динозавр", обреченный на вымирание. А Доронина не просто декларирует, она старательно следует советской традиции в понимании характера Вассы. В то же время православно-монархический крен, который дала в последние двадцать пять лет коммуно-фашистская идеология, а Доронина и ей по сей день беззаветно верна (уж если не сломалась в 90-е, когда предоставляла свой театр под такие политические мероприятия, что куда там рок-концертам...), предполагает в Вассе защитницу "нравственности", "духовности" и прочих "ценностей" - вот и вертись, осуждай и оправдывай, воспевай и бичуй одновременно. Для Горького главное преступление Вассы - то, что она не отдает внука его матери, еврейке-революционерке Рашели. Для Дорониной этот поступок - лучшее, что она видит в своей героине, то, что способно реабилитировать ее за прочие грехи, а вовсе не страшнейший из грехов - ведь бабка спасает ребенка от искуса жидовского. Само собой, тут много и личного для Дорониной - Васса говорит, что пятнадцать лет везет этот воз ради детей, Доронина свой "воз" дольше везет и бросать не собирается. И если пятнадцать лет назад, когда я смотрел "Старую актрису на роль жены Достоевского", ее можно было пожалеть, то теперь остается жалеть только о тех, кто у нее в "пристяжных", и еще о том, как бездарно используется большая театральная сцене в центре Москвы. Сегодняшняя Доронина - не руины (руины могут быть живописными, приятными для глаза и романтических прогулок, в руинах порой культурной и художественной ценности больше, чем в новоделах), уже и не призрак даже, не тень прежней, великой Дорониной, Доронина сегодня - это зомби. Она и выглядит как зомби, и ведет себя как зомби.

Особенно жутко становится уже после окончания спектакля, на торжественной церемонии раздачи цветов. Доронина выходит на поклоны и объявляет, что спектакль - дело коллективное. Публика уже частью разошлась, частью нахлопалась и готова расходиться окончательно, но шоу продолжается. Цветы Дорониной дарят, огромные букеты в том числе, и немало (один букет, кстати, вынес из-за кулис Сергей Арцибашев - это жжж неспроста...), и не только цветы - конфеты, другие подношения, а на сей раз еще и связку воздушных шариков в виде сердечек преподнесли. Все это - и цветы, и, открывая коробки, конфеты, что уже просто полный привет - Татьяна Васильевна начинает прилюдно распределять между актерами, "игриво", подолгу, со смешками и прибаутками, выбирая, кому что достанется. Продолжается этот ритуал - а такое, я знаю, творится всякий раз, когда она сама выходит на сцену - по четверти часа и долее. Самые стойкие зрители терпят и из последних сил хлопают, но в основном остаются смеха ради. Да и приходят больше из тех же соображений, с которых я начал - [на говорящую собачку] на живую Доронину посмотреть. Как в зоопарк, то есть. Который на поклонах превращается в зооцирк. Ну так и ходит соответствующий контингент: полуживые старухи, геи от 25 до 40 лет поодиночке и парами, мамаши и бабки с дитями - для зоопарка нормально.

Я сам когда зашел в театр и увидел, что в день открытия сезона на спектакле с участием Дорониной совсем немного посетителей, испугался, что вечер потратил зря - наверное, заменили главную актрису (в прошлом году Доронина полгода не играла сама, правда, вместо нее никого не вводили, просто шел другой репертуар). В неполном зале мои подозрения усилились. Но раскрылся занавес, через минуту после начала под аплодисменты вышла Доронина - и я успокоился: с гвоздем программы я не ошибся, а все остальное уже неважно.

А мои знакомые тогда так и не сходили до сих пор на живую Доронину - в тот вечер, на который я их устроил, подвернулся какой-то сборный концерт в "Олимпийском".