September 2nd, 2011

маски

"Красная ртуть" реж. Андрес Пуустусмаа ("Московская премьера")

Андрес Пуустусмаа - создатель не только симпатичного и безусловно лучшего постсоветского фильма о Пушкине "1814" и совершенно чудовищного, ни с чем не сообразного "Красного жемчуга любви", он, похоже, снимает по две картины в год, что для эстонца вообще и для представителя современной эстонской кинематографии в особенности - скорострельность необычайная. Среди этих картин - некий "Волшебник" с Иваном Ургантом и Николаем Фоменко (возможно, его показывают, фильм 2008 года - но такое говно даже я не смотрю) и еще совсем уж неопознанные эстонскоязычные произведения. "Красная ртуть" - нечто среднее между современным эстонским кино и современным российским, между артхаусом и мейнстримом, между авторским кино и жанрово-коммерческим. То есть представляя собой по факту экранизацию, и довольно плоскую, криминального романа о "бандитских 90-х", в эстонском исполнении картина приобретает характерные для артхауса медлительность и невнятность, а при российском участии делается уродливой и претенциозной.

Хотя мне, кроме шуток, было интересно посмотреть на Юхана Ульфсака в кино - в театре его видел (эстонские спектакли в Москве тоже редкость, но не такая все же редкость, как эстонские фильмы), на экране - не припомню, а тут у него главная роль. Репс только что вышел из тюрьмы, но за время его отсутствия Эстония вернула независимость и ввела собственную валюту (которая с нынешнего года вытеснена евро). Но полицейские, которые вчера еще были милиционерами (а режиссер во вступительном слове сказал, что это не единственная реалия, роднящая Эстонию с Россией, их новый президент тоже уже был президентом раньше), не разобравшись что к чему, вешают на Репса убийство таксиста. На самом деле таксиста убили беглые русские бандиты (одного из них играет Александр Баширов - в эстонских фильмах бандиты, как и проститутки, всегда русские), а Репс отсидел и вышел по закону, но теперь ему приходится бежать. Прежние дружки втягивают его в дело по контрабанде и перепродаже "красной ртути", которая приводит героя сначала в Москву, потом в Курск, а потом, по возвращении, уже обратно и бесповоротно на новую, независимую эстонскую зону.

Подстать "красному жемчугу любви" и "красная ртуть" - образ многозначный, символический. Это и кровь, само собой, и наследие коммунистического режима, тоже кровавого. Вместе с тем по факту красная ртуть означает - туфта, фуфел, нечто несуществующее. Притом что дорогостоящая и редкая красная ртуть - разводка для лохов, в Эстонии об этом не знают ни бандиты, ни гоняющиеся за ними полицейские, но приезжает коллега-милиционер из России и раскрывает всем глаза. Подсовывают ампулы не пойми с чем эстонцам в Курске тамошние авторитеты во главе с Вячеславом Эдуардовичем в лице Сергея Барковского. Баширов, Барковский, Бегунова - это все персонажи русскоговорящие, и вообще в фильме по-русски говорят много, в том числе жители Таллина - сейчас уж так не говорят, но наверное, в самом начале девяностых еще говорили по инерции. Однако при этом Москва (за Курск не скажу и не уверен, что Курск настоящий в фильме) - явно современная, с рекламами "Райффайзенбанка" вдоль дорог, но это еще полбеды, дело в том, что и песни Газманова про колокола и купола в 1992-м, если память мне не изменяет, тоже еще не существовало, мода на золото икон пошла уже после красной ртути, а тогда Газманов пел про есаулов и свежий ветер. И проезд через Москву, такой ненужный, под газмановскую шнягу выглядит на редкость убого.

Впрочем, в фильме есть проблемы и чисто сюжетные. Если линия с полицейским, который гуляет от своей жены, имеющей ребенка от другого, к подружке Репса, ожидающей его возвращения, кажется надуманной и избыточной, то появление и исчезновение персонажа Баширова, не считая, что кто-то должен убить таксиста, чтобы в этом обвинили Репса, просто ни к чему - ну мало ли кто убил, главное, что не Репс. Но если смотреть шире - проблема тут, конечно, не в сюжете, а в жанре. Режиссер, вероятно, тянет в криминальную драму. Но жанровое кино для маленьких национальных кинематографий - скользкий путь. Их удел и их сила - в поэтическом кинематографе с уклоном в этнику, в абстрактно-философских притчах, на худой конец, в универсальных социальных и экзистенциальных драмах, тягомотных, молчаливых и стремящихся к полной бессюжетности. В "Красной ртути" же, как справедливо заметил автор единственной зрительской рецензии на Кинопоиске, слов больше, чем в "Грузе 200" Балабанова. И с действием нехило - все куда-то едут, убивают друг друга, кровушка льется рекой аки красная ртуть, но при этом ритм - чисто авторский, к тому же эстонский. Так что выходит, эстонская криминальная драма, а тем паче эстонский полицейский боевик (приметы этого жанра также налицо: не очень хорошему, но в душе доброму и честному преступнику противостоят упыри-полицейские) - это как будто формулировка из латышского анекдота. Кстати, в курских эпизодах фильма есть момент, когда местный таксист заводит разговор про добрый эстонский народ (через некоторое время эстонцы пристрелят его в карьере), удивляются: ведь прибалты - это и латыши, и литовцы, но анекдоты - только про эстонцев. А Вячеслав Эдуардович в ресторане вспоминает и непосредственно один из таких анекдотов. Я его тоже, между прочим, недавно вспоминал в своих заметках об эстонских впечатлениях: "До Таллинна далеко?" Вряд ли лично Пуустусмаа виноват в том, что жанровое эстонское кино оказывается в заведомо невыигрыном положении по отношению к фестивальному. Но тем не менее если раньше я думал, что "Красный жемчуг любви" - жертва продюсерского произвола, на что в новом российском кино чаще всего принято валить художественные неудачи (небезосновательно, небезосновательно, да), то теперь склоняюсь, что как раз в успехе "1814" заслуг продюсеров было больше, чем режиссера.
маски

"Дженифер 8" реж. Брюс Робинсон, 1992

Ума Турман играет слепую свидетельницу, что само по себе до некоторой степени занятно. В фильме вообще немало интересных и неожиданных актерских работ, к примеру, у Джона Малковича - роль в лучшем случае второплановая, его персонаж - дознаватель из отдела внутренних расследований, допрашивающий главного героя по подозрению в убийстве напарника. Герой, переведенный из Лос-Анджелеса следователь - Энди Гарсия - поднимает "висячее" дело об отрубленной руке, по бороздкам на ладони приходит к выводу, что убитая была слепой, и обнаруживает за последние несколько лет еще семь аналогичных случаев с пропажей или убийством слепых девушек, а героиня Умы Турман была как раз последней, кто видел жертву перед тем, как она села в машину к незнакомцу, но опознать подозреваемого такая свидетельница может только по голосу, по запаху или на ощупь. Это уже придает интриге некоторую пикантность, тем более, что разведенный коп еще и влюбляется в слепую свидетельницу, но развязка, ведущая к тому, что маньяком оказывается другой полицейский, с детства росший среди слепых женщин и желавший их, но неизменно нарывавшийся на отказ, поэтому неудовлетворенный интерес привел его к убийствам и расчленениям незрячих жертв с параллельным расследованием собственных же преступлений - это уже и для невзрачного триллера про маньяка перебор.
маски

Екатерина Державина в Рахманиновском зале консерватории

Понятие "серебряный век" опошлено настолько, что его уже и употреблять неприлично, но программа с таким названием оказалась необыкновенно насыщенной и оригинальной. Как ни странно, самой известной музыкой в ней были прелюдии Скрябина и "Соната-сказка" Метнера - а ведь это тоже далеко не хрестоматийные вещи. Даже "Сказки старой бабушки" своего любимого Прокофьева я раньше не слышал - чудесная вещь, с простой, в сущности, мелодикой, но, как и "Соната-сказка", тончайшим образом разработанной. А что касается Георгия Катуара - то я и имени такого не знал, и то, что потомок лотарингского аристократа в России наследовал традициям Чайковского, вычитал только из программы концерта - хотя музыка его мне, откровенно говоря, выдающейся не показалось. Манера пианистки, без экзальтации, но достаточно эмоциональная, импонирует. Второе отделение Державина посвятила Алексею Станчинскому, которого играла и записывала - а он тоже практически не звучит. Исполнила обе его сонаты, ми-бемоль минор и Первую, Фа-мажор, поскольку ми-бемольная, написанная композитором в 13 лет, даже номера не имеет. Но именно она, лаконичная и совсем не примитивная по языку мне понравилась больше, а Фа-мажорная, пусть и куда как изощренная, но все-таки вторичная. И три пьесы Метнера памяти Станчинского - "Импровизация", "Траурный марш" и "Сказка" - звучали выигрышнее, чем собственно Станчинского музыка.
маски

"Мой папа - Барышников" реж. Дмитрий Поволоцкий ("Московская премьера")

Продюсер Наталья Мокрицкая, предваряя показ, в качестве особого достоинства фильма отметила его "позитивный" финал. И поскольку не верить в искренность ее оснований нет, меня это просто пугает - лично я к финалу пребывал в состоянии настолько угнетенном, что не осталось сил подняться с кресла, когда в зале зажегся свет. Если продюсеры таким образом понимают "позитив" - страшно делается, до того у них смещенные понятия обо всем на свете. Не только о плохом и хорошем, о многих менее фундаментальных вещах тоже. К примеру, та же Мокрицкая в качестве условных стилистических прототипов своего продукта называла "Чудака из 5-го Б" и чуть ли не шахназаровского "Курьера". Нет, не то что бы "Барышников" совсем рядом с ними не стоял, это кино не такое плохое, как могло быть, оно даже по-своему обаятельное, но то обаяние "Ералаша", на котором полнометражный фильм не должен строиться. А режиссер из кожи вон лезет, чтобы картина нравилась и нравилась, и подставляяет тем самым юных актеров, не предлагая им ничего, кроме "ералашной", где все напоказ, все немного чересчур, манеры существования, хотя "Ералаш" - это трехминутные ролики, там нарочитость уместна. История же еврейского мальчика Бори Фишкина, который в 1986 году мечтает о "свободе и мясе", поскольку в СССР нет ни того ни другого, учится в хореографическом училище, в свободное время меняет у иностранцев флаги и ремни на валюту и жвачки, и благодаря подаренной одним из маминых ухажеров кассете с записью танцев Барышникова (по-моему это были кадры из "Юноши и смерти") считает, что сбежавший в Америку Барышников и есть его настоящий отец.

Я не жду от фильма, тем более от жанрового, того, что называется "достоверностью", к тому же что касается быта - "Барышников" достаточно "достоверный": очереди за мясом, инвалиды-"афганцы", Горбачев по телевизору... Но я не понимаю: Боря Фишкин - не трехлетний ребенок, он подросток, который, в общем, много чего про эту жизнь знает. Мама у него, которую играет Анна Михалкова - конечно, шлюшка, но не до такой степени, бабушка и дедушка - семейная пара с ярко выраженным еврейским колоритом (тут есть некоторый перебор, особенно у Ильи Рутберга - опять-таки в духе скетч-комов, отравляющих своим форматом все современное кино, не только русскоязычное), стало быть, это родители отца, сидящего в тюрьме за валютные операции. Если бы еще как-то оговаривалось, что парень осознанно придумывает себе мифологическую генеалогию, чтобы уйти от реальности - тогда ладно, но он как будто и впрямь верит, что при маме-Михалковой, дедушке-Рутберге и фамилии Фишкин его папой может быть Барышников - дебил он, или как? Если дебил - неинтересно, если не дебил - непонятно, как умный еврейский мальчик способен до такой степени заблуждаться.

Но все бы ничего, если бы не пресловутый "позитивный" настрой. По ходу фильма он сводится к тому, что вместо смакования "свинцовых мерзостей жизни", характерного для кино второй половины 80-х, он эти мерзости обозначает, но приглаживает. Особенно забавно получается с буднями московского хореографического училища и его начальствующими особами - персонажем Сергея Сосновского и суровой дамой, чьим прототипом, сознательно или нет, можно считать Софью Головкину. В училище, конечно, есть зависть, и подставы случаются, но совсем нет, например, гомосексуализма - ни намека, так что даже непонятно, откуда потом позникают порнографические интернет-скандалы. Безусловно, для эстетики "Ералаша" это нормально, какой гомосексуализм в "Ералаше" - но тогда не надо вспоминать про совсем другого уровня кино, а продюсер вспоминала. С другой стороны, при таком высоконравственно-целомудренном подходе любые произнесенные персонажами невзначай фразы вроде оброненного репетитором в сердцах "Мужики в трусах не танцуют" или притча про съеденный по недомыслию банан, которую в кабинете рассказывает Боре мать-начальница этого монастыря, провоцируют всякие домыслы. Ну пусть это я все сам придумал. Но вот "позитивный" финал - это факт: вернулся с зоны настоящий папа-валютчик, а сына выгнали из училища за фарцовку, и оказалось, что все к лучшему. И что папа - не Барышников, а уголовник, и что заниматься еврею надо не балетом, а финансами. Мальчик пошел в экономисты, его копрорация "Новые люди" стала спонсором Большого театра, и однажды на приеме в Нью-Йорке он встретил Барышникова, но подходить к нему не стал - незачем. Да и в самом деле - на фига нам Барышников, когда и без него столько позитива.

Продюсерам "Мой папа - Барышников" еще повезло, что в отличие от гагаринского приплода, выродившегося в стервозных баб и практически закопавших "Внука Гагарина" за якобы надругательство над святой памятью православного космонавта (в том виде, в котором вышел "Внук космонавта", это уже совсем ерунда, а могло бы получиться нормальное семейное кино), Барышникову, со своей стороны, насрать на весь русский "позитив" еще больше, чем русским - на Барышникова.