July 22nd, 2011

маски

а в музее Ленина - два пальто простреленных

Про два пальто - это из песни Михаила Ножкина про то, что забыли люди о высоких идеалах и поклоняются рублю, а Ленин - тот не такой был, нет, он идее служил. В Историческом музее открылась умопомрачительная во всех смыслах выставка "Избранники Клио", основу которой составляет официозная советская живопись, индивидуальные и групповые портреты вождей. Начиная, правда, с портрета Николая Второго кисти Репина, что может показаться странным - но дайте срок. Благообразный Николашка сменяется одухотворенным Ильичом, увековеченным на холстах Бродским и Герасимовым, за ним следует умудренный Сталин, добрый и задумчивый Хрущев, трогательный Брежнев, сосредоточенный Черненко...

Сами названия полотен читаются как стихи: "Заседание Совета народных коммисаров под председательством В.И.Ленина" Дмитрия Кордовского, "Политбюро ЦК ВКП(б) на 8-м чрезвычайном съезде Советов" Павла Малькова, "И.В.Сталин в маршальской форме в своем кабинете в Кремле" Дмитрия Налбандяна, "ХХI съезд КПСС. Съезд строителей коммунизма" Михаила Хмелько, и особенно трогательное - "Юный Киров над телом рабочего Кононова после расстрела томской демонстрации в 1905 году" Григория Щеглова. Ну, впрочем, что касается Кирова - это субъективная моя ассоциация как человека, которого в школе заставляли, как и всех остальных, покупать для библиотечки класса "Рассказы о Сереже Кострикове" (а я прежде чем сдавать их, хотел почитать - и меня упрекнули в частнособственнических замашках, то есть читать эти книжки не заставляли, акция носила характер чисто ритуальный, а мне было интересно, и я до сих пор помню, как Сережу бабушка сдавала в приют и как он потом засовывал революционные прокламации в оконные ставни губернатора Томска).

Авторы - лауреаты ленинских и сталинских премий, произведения, однако, подолгу лежали в подвалах, и не только в последние двадцать лет. В групповом портрете народных коммисаров - физиономии Каменева и Рыкова, на съезде Советов среди Сталина и Ворошилова мелькает Ежов - в соответствии с конъюнктурой исторического момента картины либо выставлялись, либо прятались. Сейчас вот снова выставляются - такая, стало быть, конъюнктура.

Как прост и спокоен товарищ Сталин на портрете Василия Мешкова 1937-1939 гг., сдержанном по колористике (уголь и сангина, никаких ярких пятен) - Иосиф Виссарионович сидит за столом, на бумагах лежит неизменная трубка, в руке перо, взгляд устремлен вперед, но не прямо, а вдаль, поверх текущей мелочной суеты. И какой он величественный на полотне Налбандяна - в рост, при параде, в маршальском мундире. И мундир, и шпоры, и фуражка, полное маршальское обмундирование Сталина выставлено тут же в особой витрине.

Пальто Ленина, кстати, тоже висит, правда, только одно (на самом деле их были сотни - в ульяновском Ленинском мемориале тоже такое имелось), в стеклянной витрине - простреленное, места отверстий от пуль помечены красными крестиками. Ну так ведь и выставка проходит не в Музее Ленина, похожем на дворец большом красивом красном доме по соседству, а в выставочных залах верхнего этажа основного здания ГИМа, тоже красного кирпичного терема в псевдорусском стиле. Зато помимо пальто Ленина можно увидеть также вечернее платье Александры Коллонтай, скромный черный туалет - это вам не буржуйская роскошь Диора!

Некоторые вещи, между прочим, хорошо известны и еще недавно, на моей памяти, считались хрестоматийными. К примеру, картина "В.И.Ленин на трибуне" Александра Герасимова (1930) воспроизводилась во всех советских учебниках словесности: на ней монументальная фигура Ильича, одной рукой характерно придерживающая пиджак, другой сжимая кепку, словно вырастает, как из постамента, из красного знамени, возвышаясь над толпой демонстрантов.

Другие можно считать в каком-то смысле раритетными. Скажем, "Беседа" Гелия Коржева была завершена к середине 1980-х и в учебники не попала - но, может, попадет еще, уж больно хорошо вписывается в новую историческую концепцию: Ленин на этом полотне изображен вполоборота, тень от козырка фуражки отчасти скрывает его взгляд и сам он какой-то маленький рядом с огромным фронтальным ликом слепого старца-странника, прозревающего, надо думать, будущее православной империи куда дальше, чем вождь мирового пролетариата. Эстетическое и идейное сродство официозной советской и постсоветской живописи с традициями православной иконописи настолько бросается в глаза, что скрыть его невозможно, остается только подчеркивать - тем более, что сегодня это снова очень кстати.

Рисовавшие Сталина художники после "разоблачения" культа личности продолжили работать в том же жанре. Налбандян изобразил Хрущева размышляющим у окна кремлевского кабинета с видом на Спасскую башню, а Таир Салахов, чей портрет маленькой Айдан с деревянной лошадкой висит в постоянной экспозиции Третьяковки на Крымском валу, запечатлел Леонида Ильича Брежнева в нежных зелено-голубых тонах над рукописью воспоминаний. Неважно, что Брежнев этих воспоминаний не писал, а в 1981 году, когда создавался портрет, надо полагать, уже и за столом сидеть не мог без посторонней помощи. Черненко, как сейчас помню, тоже производил совсем не такое внушительное впечатление, как на портрете кисти Ивана Пензова в своюнедолгую бытность генсеком - однако в сопровождающих экспозицию материалах можно прочитать, что Арманд Хаммер, общавшийся с Константином Устиновичем, отзывался о нем весьма высоко.

Помимо портретов вождей, историческая тема в живописи представлена полотнами, связанными с теми или иными датами, событиями, явлениями. Начиная опять-таки с Репина и его "17 октября 1905 года", где над ликующим людским потоком парит в руке раскрасневшейся дамочки алый букет, символизирующий, по всей вероятности, долгожданную свободу. Причем создатель полотна "Кровавое воскресенье. Расстрел рабочих у зимнего дворца" Иван Владимиров сам шел в колоннах демонстрантов 9 января 1905 года, а Рудольф Френц, автор "Взятия зимнего дворца", присутствовал на Дворцовой площади в ночь с 24 на 25 октября 1917-го по старому стилю - оба, правда, писали свои картины уже в 1920-е, так что несмотря на то, что говорили нам еще десять-пятнадцать лет назад (ну там будто бы Зимний и не штурмовали особо, и всякая такая контрреволюционная пропаганда, проплаченная из Вашингтона), нарисовали как положено: у Френца бежит матрос, бежит солдат, рабочий размахивает пистолетами в обеих руках, а юнкера в ужасе сдаются пачками.

Некоторый визуальный диссонанс вносит в экспозицию картина Юона "Первое появление Ленина на заседании Петросовета в Смольном 25 октября 1917 года": заказанная и написанная к десятилетию Октября, она сразу была раскритикована, названа "карикатурой". Безумная фея заметила, что лица депутатов и делегатов напоминают головы с картин Олега Целкова - но это некоторое преувеличение, однако гротеск в духе Гойи действительно имеет место, и в связи с образом Ленина - прежде всего, тут он страшный, как жаба.

Но Юон - единственное исключение. Если не считать серии графических портретов Арцыбушева, двоюрдоного брата Станиславского, после войны вернувшегося в СССР и сосланного в Казахстан, а еще в 1917 нарисовавшего Кропоткина, Чернова, "бабушку русской революции" Брешко-Брешковскую, Милюкова и Гучкова, Корнилова и Каледина - но они представлены электронными копиями. Все прочее, от Ильи Репина до Василия Нечитайло и других живописцев 1960-80-х годов, выдержано в едином духе. Даже авторский вариант монументального полотна Герасимова "Гимн Октябрю" 1942 года из частной коллекции (завершенная работа - почти 3х4 метра, осталась в Питере), где Сталин выступает на трибуне в красно-золоченом театральном зале, а за ним возвышается белой глыбой ленинский бюст, представляя собой практически эскиз, несет в себе мощный идеологический посыл, квинтэссенция которого - всегда актуальный для любого русского лозунг: "Сталин это победа".

Для безупречной концептуальной полноты в экспозиции не хватает произведений Глазунова и Шилова, их портреты современных вождей так органично завершили, закольцевали бы линию, начатую "Николаем Вторым" Репина. Особенно что касается глазуновских фресок-комиксов с жирными евреями на переднем плане, разворачивающими плакаты типа "покупаем русских младенцев на органы". Зато к портретам вождей прилагаются витрины с концертным костюмом и дирижерской палочкой Евгения Светланова, платьем и пуантами Галины Улановой для партии Джульетты, пиджаком химика-академика, лауреата Нобелевской премии Семенова и в качестве особого примера высоты духа - гимнастерка Николая Островского. А также юбилейные медали и плакаты с ликами Сталина и Чайковского, Пушкина и Котовского.

Эпиграфом к выставке мог бы стать заголовок одной из книжек, которую я недавно видел на лотке у КЗЧ: там на обложке - портрет Сталина и крупными буквами - "Гордиться, а не каяться!" Для гнилых либералов-правозащитников, которые по указке "оттуда" всегда готовы усмотреть в бережном сохранении наследия великой русской истории происки реакционеров, заготовлены убийственные аргументы: выставка показывает исторические раритеты, многие из которых впервые за долгие годы доступны для обозрения, а иные, как маршальское парадное обмундирование Сталина, и вовсе впервые, а идеологические оценки никому не навязываются, всяк сам для себя решает, как ему относиться и к живописи такого рода, и к предмету ее изображения.

Оценки и в самом деле не навязываютс - никакие. Нет ни восхваления, ни осуждения. Тогда как соприкоснуться с историей - всегда же интересно, правда. Я бы, кстати, и на портреты Гитлера с Геббельсом посмотрел - их ведь наверняка тоже рисовали (и полагаю, примерно в том же эстетическом ключе) - да не показывают. А как прикольно было бы сфоткаться с ряженым фюрером у Бранденбургских ворот - боюсь, не получится. Вот с генералиссимусом - пожалуйста, стоит в переходе от Охотного ряда к Историческому музею как живой, с трубкой, и всех приветствует. Но пожалуйста-пожалуйста, никто ничего не навязывает - проходите мимо, креститесь у заново отстроенных Иверских ворот, а потом сколько и как хотите разглядывайте милые улыбчивые лица на полотнах, увековечивших задним числом заседания совнаркомов и съездов. Если сами не всех узнаете - кто-нибудь рядом непременно ткнет пальцем и подскажет с умилением: "Ой, а это же Лазарь Моисеевич!"
маски

"Мой парень из зоопарка", реж. Фрэнк Корачи; "Ларри Краун", реж. Том Хэнкс

Как ни странно, оба фильма оказались вполне смотрибельными, хотя "Ларри Краун" отпугивал участием в нем двух моих самых нелюбимых актеров (впрочем, Ричарда Гира я не люблю еще сильнее, чем Тома Хэнкса, но Джулия Робертс - точно самая нелюбимая моя актриса), а "Парень из зоопарка" - темой и жанром.

Ларри Краун много лет служил на погранфлоте коком, потом сошел на берег, кое-как устроился, но с работы его поперли за отсутствие высшего образование. ОКазывается, образовательный ценз - последний бастион, перед которым пасует торжествующая политкорректность: нельзя уволить человека за половую принадлежность, цвет кожи, сексуальную ориентацию, убеждения - но можно, если у него нет диплома или хотя бы свидетельства о посещении колледжа. Ларри к тому же разведен, и идея выкупить половину дома у бывшей жены накануне ипотечного кризиса оказалась совсем неудачной - он задолжал банку, не знает что делать, а тут еще и без работы остался. Делать нечего - и он на старости лет без гроша в кармане отправляется поступать в колледж, где записывается сразу на два курса: неформального общения и экономической теории. Экономику преподает эксцентричный японец, риторику - умученная жизнью интеллектуалка. От ролей домохозяек Робертс перешла на интеллектуалок, но проблематика ее ролей остается стабильной: личная жизнь не сложилась, муж-зараза ни хрена не хочет делать, когда-то писал книги, а теперь только ведет блог и смотрит порнушку по интернету, а живет на средства жены, которой приходится вставать на занятия к восьми утра, а их к тому же плохо посещают - в общем, как обычно, вся опора на собственные силы, с той разницей, что за плечами у этой женщины - защита диссертации по сравнительному дискурсу в пьесах Шекспира и Шоу. Само собой, все для героев устраивается наилучшим образом - мало того, что они находят друг друга по жизни, так еще и благодаря освоенной экономической теории Ларри своевременно объявляет дефолт, оставляя банк-кредитор с носом. Масса колоритных второстепенных персонажей, от соседа-негра, занимающегося распродажами всякого барахла и попутно выдающего философские сентенции, до мексиканки-байкерши и ее бойфренда, открывающих Ларри глаза на реальную жизнь. Обычный пафос такого рода фильмов, как правило, сводится к апологии кретинизма, тупости и невежества, и кто, как ни Том Хэнкс, возвел этот принцип в абсолют своим Форрестом Гампом? Сравнить хотя бы с ныне идущей в прокате "Очень плохой училкой", где распиздяйка-наркоманка мало того что удачно подсиживает придурковатую, но все же настоящую учительницу-конкурентку, так еще и занимает должность завуча по воспитательной работе (а всего-то навсего надо было подарить свой лифчик ботанику-задроту, дабы тот имел авторитет среди сверстников), а плюс к тому сама предпочитает очкарику-педагогу качка-физрука без гроша в кармане, но с телосложением самца-производителя. В "Ларри Крауне", по крайней мере, та же тема раскрывается с несколько иной стороны, в том духе, как ее формулировала когда-то моя бабка-покойница, окончившая только два класса сельской школы: век живи - век учись, и дураком сдохнешь.

Герой "Парня из зоопарка" - тоже увалень и тоже лузер. Любимая девушка отказалась выходить за него замуж, потому что работник зоопарка для гламурной модели-тусовщицы - это мелко, но совсем интерес к нему не потеряла. И чтобы ее завоевать, Гриффин прибегает к совету зверей. Они, видя, как их любимец отчаялся, идут с ним на прямой контакт - оказывается, звери умеют говорить и более того, им есть что сказать: волк учит, что надо писать на стволы деревьев и помечать территорию, жаба показывает, как надо раздуваться, отпугивая конкурентов, а мартышка считает, что самый верный способ привлечь внимание подружки - бросить в нее какашками. Но наилучшим советчиком и самым верным другом оказывается мрачный самец гориллы, сопровождающий героя на свидания, и не без пользы для себя - горилла полюбил рестораны и тусовки, и друг выводит его в свет, представляя участником маскарада. Ну, в общем, конечно, глупость самая обыкновенная - но против всякого ожидания довольно обаятельная. И конечно же, когда девушка покорена звериными приемами, выясняется, что герою она не нужна, что его настоящая любовь работает бок о бок с ним в зоопарке, и кстати, очень похожа на обезьяну.
маски

"Персефона", театр "Комедианты", Испания, реж. Хуан Фонт (Чеховфест)

Помимо гастролей, Чехофест занимается также собственной продукцией и копродукцией, с которой, что совершенно нормально, раз на раз не приходится. В этом сезоне, в отличие от прошлого, хотя бы не пришлось закрывать проекты до премьеры, как это было с черняковским "Сочинением по случаю", так и не выпущенном (мне довелось побывать на т.н. "презентации" спектакля, которой спешно заменили несостоявшуюся премьеру, так что уже тогда было понятно - Черняков ничего не поставит). Великих событий, правда, тоже не случилось, но, по крайней мере, "Буря" Доннеллана, при всей ее вторичности, оказалась достаточно качественным театральным продуктом, а "Город.ОК" Панкова - небесспорным произведением, дающим, однако, повод говорить о нем всерьез. Говорить всерьез о "Персефоне" совершенно невозможно - это откровенный провал, не вызывающий даже отторжения, а только лишь недоумение.

По винтовой лестнице на сцену спускается тетенька, и пока что, в начале представления, она - малюточка Кора. В центре сцены торчит нарочито аляповатый цветочек неопределенного сорта, на разъемном четырехстворчатом заднике проецируются замысловатые видеоинсталляции, на подиуме справа единственный музыкант-мультиинструменталист дополняет игрой на ударных, саксофоне и контрабасе музыкально-шумовую фонограмму. Преобразившись за гримерным столиком слева и напялив бутафорскую корону, Кора становится суровой богиней подземного царства Персефоной. И при ее довольно пассивном участии разыгрывается фарс про наследников некоего покойника Рафаэля, один из которых недоволен завещанием и желает вернуть усопшего в мир живых, дабы тот его переписал. Разыгрывают этот фарсовый сюжет четыре клоуна в сменных масках, пародируя обряд похорон с выносом гроба и приношением венков, процедуру оглашения завещания и т.п. В одном из последующих эпизодов тот же клоун-квартет наряжен червячками, поскольку могила - это ресторан для червей. Червячки поют и пляшут кабаретные песенки и танцы. У Персефоны - свои куплеты, которые она на протяжении полутора часов исполняет по меньшей мере трижды, и трижды переодевается. Мифологическая история Персефоны пересказывается впроброс и средствами столь же наивными, как и фарс про завещание - сверху спускаются пластиковые красные шарики, актриса вскрывает их - это она отведала зерен граната и тем самым связала себя с царством мертвых.

Наивность - не порок, когда она остроумна и прилагается к какой-то интересной мысли. Но в чем состоял замысел автора этого высокотехнологичного, но во всем остальном самодеятельного по уровню эстрадно-циркового представления, до меня не дошло, хотя я старался, преодолевая скуку, внимательно смотреть его от начала до конца. А ведь миф о Персефоне - такой выигрышный, такой благодатый материал для театра! Несколько лет назад Кирилл Серебренников делал перформанс по оратории Стравинского на либретто Жида - не то что это было какое-то откровение, но и спустя годы вспоминается построенная на сцене дома музыки теплица. Нынешняя "Персефона" - зрелище ну ничем не цепляющее, ни мастерством исполнителей, ни продуманной концепцией, ни техническими наворотами.
маски

"Манолете" реж. Менно Мейес, 2007

СТС-ное "Модное кино" может вызывать какие угодно насмешки, но не отдать должное подбору "репертуара" никак нельзя: то есть фильмы бывают и слабые, но такие, что при любом раскладе посмотреть стоит, ради темы ли, ради актеров, а зачастую их до этой рубрике нигде и не показывали. "Манолете" - тоже не шедевр, и тоже нигде, ни на каких наших фестивалях, не шел, не говоря уже о прокате, хотя в главных ролях - Эдриан Броуди и Пенелопа Крус. Режиссер-голландец, более известный как сценарист, сварганил гламурно-светскую хронику жизни самого популярного в середине 20 века испанского тореодора. Может, для испанцев это и культовая фигура, я ни про какого Манолето не слыхал отродясь, но дело в любом случае не в этом, как и не в том, что коррида, на мой личный вкус - изуверски-уродливое в своей бессмысленности действо (вместе с тем еще большие моральные уроды - те, кто пытаются ее запретить из "гуманистических" соображений). И даже не в метафорических параллелях между профессиональной деятельностью героя и его сексуальной жизнью - сексуальные эпизоды смонтированы с эпизодами боя быков, но такие вещи Альмадовару когда-то давались лучше. Броуди в роли матадора - это очень забавно, пусть говорят о внешнем сходстве, все равно - он интересный, но до того нескладный, что это, как выражались старики-актеры, для него "роль на сопротивление". Пенелопа Крус, играющая главную и последнюю любовь в жизни Манолето, наоборот, в своем амплуа: распутная девица, которую герой постоянно ревнует, и не только к мужчинам, которую вызволяет из тюрьмы и берет на поруки (каудильо Франко недоволен, что национальный герой связался с неблагонадежной женщиной - а современный европейский режиссер не может обойти тему "диктатуры", подавляющей порывы свободной личности). Точка отсчета в драматургии фильма - августовский день 1947 года, день гибели Манолето на арене в возрасте 30 лет, расписанный по минутам, через него ретроспективно пересказаны предшествующие полтора года его жизни, со дня знакомства с возлюбленной. Кино не без претензий на эстетский и артхаусный статус - и обратная хронология, и повторяющиеся эпизоды лейтмотивы, и якобы афористичные фразы, тоже звучащие несколько раз ("ты самый красивый урод, которого я знаю"), и пафосный слоган (насчет того, что невелика доблесть драться, когда не страшно, и не драться, когда страшно, но доблестно выходить на бой, преодолевая страх - принадлежит, впрочем, не главному герою, а его менеджеру, сам Манолето на этот посыл реагирует вяло, весь поглощенный любовными переживаниями). Но по сути - банальная "красивенькая", приправленная умеренной экзотикой мелодрама, с обязательным либерально-политическим душком, довольно сумбурная - и тем не менее в своем роде заслуживающая внимания.