July 14th, 2011

маски

история игрушек: "Бобер" реж. Джоди Фостер

Грандиозная актерская работа Мела Гибсона значительнее и шире той истории с ее достаточно банальным и чересчур приторным психотерапевтическим посылом, которую пересказывает режиссер Джоди Фостер. Уолтер Блэк - менеджер фабрики игрушек, слетевший с катушек до такой степени, что спит на ходу, запустил дела, развалил семью и готов хоть на галстуке удавиться, хоть с балкона вниз шагнуть. Но обнаруженный в багажнике машины потертый игрушечный бобер становится воплощением его альтернативной личности: кукла-перчатка на руке говорит от имени Уолтера, за Уолтера, вместо Уолтера. Поначалу это даже забавно, особенно доволен младший 7-летний сын героя, и воспринимается как безобидное, мало того, полезное чудачество: запущенная фабрикой линия конструктора-самоделки "Бобер-дровосек" способствует поправке дел предприятия, Уолтер возвращается в семью, хотя спать с бобром жене и не совсем ловко. Но вскоре бобер практически полностью вытесняет личность Уолтера, семья снова разваливается, бизнес опять рушится, бобер не отпускает Уолтера от себя, и тот вынужден отпилить себе руку бензопилой в гараже.

Если не считать последнего поворота событий с "выздоровлением" через членовредительство (прежде чем отрезать себе левую руку, Уолтер еще и сколачивает из досок гробик для бобра), сам по себе ход с "говорящей" куклой на руке не так уж и оригинален по сегодняшним меркам. Сразу приходит на ум "Плюс один" Оксаны Бычковой, причем там у Джетро Скиннера кукла-то была позанятнее, и дело обходилось без психопатологии с расчлененкой, и без мелодраматического пафоса. Театральные режиссеры тоже нередко используют куклу на руке актера как прием, через который можно наглядно показать раздвоенность личности персонажа (см., например, "Фигаро" Кирилла Серебренникова). Мел Гибсон, правда, показывает себя, помимо всего прочего, еще и незаурядным кукловодом - конечно, его наверняка консультировали и многие моменты за него выполняли профессионалы, но есть планы, где он явно управляется с бобром сам - и полное ощущение, что это бобер им управляет, что бобер - живой и что он решает, как быть Уолтеру. Джоди Фостер, играющая по совместительствую еще и жену главного героя, как актриса в данном случае совершенно неинтересна, и взаимоотношения героя с женой, соответственно, в фильме тоже отходят на второй план.

А на первый план выходит конфликт Уолтера с сыном Портером. Конфликт этот, как следует из контекста, заложен на каком-то "генетическом уровне: Уолтеру не хватало отцовского внимания и он в одиночку что-то мастерил из дерева, теперь его сын не находит взаимопонимания с отцом. Портера играет Антон Ельчин, и несмотря на мое предубеждение, связанное с этим актером (оно не имеет отношения к его талантам - они бесспорны, это мои сугубо личные заморочки), его работа в этом фильме - единственная на уровне Гибсона. Сын - с одной стороны, полная противоположность отцу: целеустремленный рационалист, он на заказ пишет за однокашников сочинения, чтобы накопить на путешествие и на учебу; с другой - он оклеивает свою комнату бумажками, на которых пишет роднящие его с отцом черты характера и поведения, а когда не видет, бьется головой о стену и в конце концов пробивает ее насквозь (благо в американских домах стены хлипкие), а когда афера с сочинениями раскрывается и ему отказывают в зачислении, впадает в депрессию едва ли не более глубокую, чем папаша. Но именно за взаимоотношениями Уолтера и Портера следить интереснее всего, а не за конфликтом и примирением Уолтера с женой или Портера с его подружкой - она в фильме самая невнятная, даже 7-летний ребенок интереснее, а девица, переживающая смерть брата, но благодаря Портеру тоже выходящая из своего "шкафа" и возвращающаяся к заброшенному было художественному творчеству - выполняет в фильме, кажется, чисто служебную функцию, а именно: лишний раз подчеркнуть, что и самых "нормальных" людей объединяет с весьма странными эксцентричными особами наличие неизжитых психологических травм. Мол, может все и не так хорошо, как хотелось бы, но и не настолько плохо, чтобы удавиться галстуком.

Вот это как раз меня и слегка отталкивает от фильма, который в целом мне невероятно симпатичен и во многом очень близок. Используя "бобра" в качестве условного приема, режиссер и, вероятно, сценарист с самого начала не воспринимают всерьез ни этот образ, ни собственно взаимодействие Уолтера с игрушечным бобром: как элемент психотерапии, как забава, как временное помрачение рассудка - да, но не иначе. Гибсон, который, надо думать, про такие дела знает больше, идет дальше, и в фильме есть эпизоды, который просто невозможно однозначно квалифицировать как комические или трагические, разграничить осознанную эксцентрику и психопатологию, настолько достоверно Гибсон передает душевное единство своего героя с игрушечным бобром. Ну давайте вернемся к "Плюс один" - никто же не станет настаивать, что персонаж Джетро Скиннера у Оксаны Бычковой похож на психопата, маньяка и т.п., хотя он ведет себя практически так же, как герой Гибсона. Для него это, правда, часть профессиональной деятельности - ну так ведь и Уолтер Блэк по сюжету игрушечной фабрикой руководит, а не сталелитейным цехом. Вообще неординарность образа жизни Уолтера в период его симбиоза с бобром в фильме сильно преувеличена - наверное, создатели картины просто не имели дело ни с чем подобным в своей повседневной жизни. А я думаю, если бы такой чудило с бобром на левой руке появился, скажем, в московской театральной тусовке - никто бы и внимания не обратил, этот дивный мир полон таких неевероятных персонажей, что в сравнении с ними слегка двинутый директор фабрики игрушек показался вместе со своим бобром серой мышкой! Если уж на то пошло, я запросто могу представить себя в "комплекте" с говорящей игрушкой, и хотя мне так и не довелось обзавестись такой же куклой, как у Скиннера в "Плюс один" (а я очень хотел!), мой домашний плюшевый зверинец предоставляет и без того неплохой выбор зверька, способного вместить мою "альтернативную личность": есть огромная божья коровка фиолетового цвета, есть лось с зелеными рогами, которого мне когда-то подарила Юля Савичева, есть розовый бегемот и слоненок с колокольчиком на шее - и любой из них не подвел бы в аналогичной такой ситуации.
маски

не расстанусь с комсомолом

Когда я говорю людям, номинально много старше меня, что мы с ними - одного поколения, те, кто знают меня не очень хорошо, воспринимают это как комплимент в свой адрес, а те, кто лучше - как очередное мое самоуничижение. Но я хочу сказать в данном случае именно то, что сказал. Наглядный пример тому - витебский эпизод, имевший место вечером незадолго до моего отъезда в Москву. Мы с Виктором Татарским и израильской журналисткой Инной Шейхатович шли в направлении моей гостиницы, припомнили лишний раз нашего общего знакомого, по поводу которого я между делом, ассоциативно, обронил:

Тридцать пять ей? Это бред,
У нее уже внуки!

Инна тут же подхватила:

Как это, как это я не права?!
Я и не думаю злиться...

...Ах, как крУжится голова,
Как голова кружИтся -

закончил Виктор Витальевич.

При том что разница в возрасте между каждым из нас исчисляется не годами, а десятилетиями, никакого "когнитивного диссонанса" не возникает. И вроде бы мы еще не совсем доисторические ископаемые - "ну какие ж мы старушки? на троих нам - двести лет!" - но все мы вместе говорим на совершенно другом языке, чем возрастная категория "20 минус", хотя, казалось бы, между ими и мной объективная хронологическая дистанция значительно больше, чем между мной и Виктором Витальевичем.

В какой момент произошел этот разрыв - можно спорить, лично мне кажется, что за точку отсчета стоит принять в качестве условного "миллениума" появление в эфире советского телевидения "Рабыни Изауры": те, кто застал ее в более или менее сознательном возрасте и знает, откуда в современном русском языке взялось (а оно прижилось и осталось) слово "фазенда", кто помнит, какой негодяй сеньор Леонсио и как добра Женуария, тот и стишки про Ленина всегда может подхватить, и песенки Утесова, и знает, как выглядят "два вождя после дождя", и кем были эти вожди помнит, имена отчества, воинские звания и должности... А те, кто родился хотя бы чуть позже или даже чуть раньше, но еще в бессознательном возрасте вошел в 1990-е годы - уже "инопланетяне".

Не уверен, что такой разрыв - реалия исключительно русскоговорящего социума на территороии бывшего СССР, мне кажется, что так везде, только хронология процесса может слегка различаться - но у проблемы, помимо теоретического, есть и сугубо практический аспект, так что в мировом масштабе она меня мало занимает. Да я и не сожалею, что произошел этот фундаментальный культурный разрыв между поколениями, наоборот, хорошо - сегодняшние тинейджеры, если это нормальные человеческие подростки, а не звереныши (но животное - оно и в пятьдесят лет животное), намного интереснее, содержательнее, да попросту мудрее, чем мы были в их возрасте. Обидно, что я-то сам безнадежно остался "на том берегу". Вот, бывает, запоешь:

И вновь продолжается бой,
И сердцу тревожно в груди...

- а в ответ тишина.