July 2nd, 2011

маски

древо смерти: "Меланхолия" реж. Ларс фон Триер (33-й ММКФ)

Веду себя хуже, чем сумасшедший профессор, сам себя уже боюсь: всех убеждал с пеной у рта, что рваться на фестивальную премьеру "Меланхолии" - полный бред, то есть, конечно, по поводу фильма сомнений не было, Триер - может быть, единственный признанный гений, значение которого не переоценивают, потому что, как говорится, его невозможно переоценить. Но меньше чем через неделю картина выходит в прокат, и затрачивать усилия, чтобы смотреть ее в обстоятельствах, приближенных к боевым - неразумно. А в результате сам пробивался на показ, сидел на лестнице. Нет, ну я, конечно, нашел для себя оправдания, причем не задним числом: в самом деле - когда я прикинул, а какая у меня, собственно, альтернатива, то оказалось, что выбор невелик. Досматривать "Артиста" Хазанавичюса - решил, что западло; на Пекинпа не хотелось; остальное вообще мимо кассы. Оставалась "Меланхолия". Можно было даже проявить больше наглости, чем я себе позволил, но все-таки я, не имея билета и с аккредитацией "Б", рассудил, что висящих гроздьями на балконе и без меня хватает, так что в партер прошел, выбрал ступеньку, откуда лучше видно, прислонился к крайнему по проходу креслу - короче, в полевых условиях обеспечил себе максимум комфорта. На самом деле комфорт меня не интересует, а неудобства не смущают - было бы ради чего. Ну можно было подождать неделю или две, срок не смертельный. Но поддался всеобщей панике - ладно, по крайней мере, хотя бы повод достойный.

Драматургическая интрига, которую следовало бы выдумать, если бы она не возникла помимо сознательной и ограниченной человеческой воли: в злосчастном каннском конкурсе "Меланхолия" Триера сошлась с "Древом жизни" Малика. Две картины, почти равные по хронометражу, в которых авторы, признанные классиками при жизни, не гнушаются прибегать к сомнительным для "высокого искусства" технологическим "красивостям", и оба используют в качестве музыкального лейтмотива сочинения немецких романтиков, Малик - 4-ю симфонию Брамса, Триер - симфонические фрагменты "Тристана и Изольды" Вагнера, но главное - в обоих случаях семейная драма соотнесена с космической системой координат, вписана во вселенский масштаб. Только Малик оглядывается назад, к дальним истокам жизни, а Триер смотрит вперед, прозревая ее скорый конец. Малик подчеркивает единство всего сущего, Триер констатирует тотальный распад.

Но нет в "Меланхолии" некрофилического упоения смертью, нет злорадства продажных памфлетистов на уровне "да гори оно все синем пламенем", нет, однако, и спасательского энтузиазма оптимистов, не менее, впрочем, продажных. Триер - совсем не человеконенавистник, за которого себя выдает, и легенду эту охотно тиражируют. Он, наоборот, если угодно, гуманист, один из последних. Беда в том, что любовь к людям при отсутствии веры в Бога, в бессмертие души, в возможность ее Спасения, лишена оснований, и становится для человека мыслящего, а творческого в особенности, тяжким бременем. Приходится прятаться за маской циника-мизантропа, и на этом пути большого художника подстерегают маленькие неприятности, вроде того, что пока ты талдычишь в лад с общим хором о ненависти к США, тебе стоя аплодируют, но если невпопад заикнешься о симпатии к Гитлеру и антипатии к евремя - предадут анафеме, долго не разбираясь, что ни то, ни другое, ни третье в случае с Триером не следовало бы принимать всерьез. В то же время Триер понимает, что спич в пользу Гитлера - шутка пусть и дурная, но сравнительно невинная, вот если против ислама что-нибудь пискнуть - зарежут за первым же углом, а православия супротив - за вторым. Так что Триер расширяет границы дозволенного строго в пределах дозволенного, и человеконенавистника разыгрывает в отведенных для этого допустимых границах. Что же поделать, если в предложенных рамках открыто демонстрировать сочувствие к роду людскому - удел людоедов (вот когда о человеколюбии говорит Николай Бурляев - это органично, а Триера бы на смех подняли), гуманизм - это неприлично и неэстетично, это все равно, что в штору сморкаться. И Триер, следуя общим правилам, но оставаясь при этом самодостаточным художником, действует по принципу "шаг вперед - и две назад". Он живописует конец света как сказку.

Гиперреалистический антураж первой из двух основных частей картины, озаглавленных именами сестер, Жюстин и Клэр, не должен обманывать, тем более, что к их восприятию подготавливает нарочито условный "эстетский" пролог. Первая часть - история неудавшейся свадьбы и несостоявшейся брачной ночи, многофигурное полотно в духе зрелого Висконти, и висконтиевский душок тут вряд ли случайно возникает: любование смертью, влечение к смерти, переживание смерти как экстаза - соблазн, который Триер испытывает на себе и на зрителе, но сам его отвергает. Вторая часть по отношению к первой контрастна, она камерная, тихая: к Земле приближается "звезда смерти" - то ли планета, то ли комета, носящая имя Меланхолия. Ученые вроде бы рассчитали, что она должна пройти мимо земли, но либо ошиблись, либо соврали, как обычно. Впрочем, особой паники среди персонажей нет - есть либо надежда, что все само собой обойдется, либо суровое приятие трагической перспективы. Контрастны и образы сестер, и подходы исполнительниц к своим ролям: Шарлотта Генсбург в роли Клэр, которая до последнего на что-то надеется, инертно подчеркивает характерные черты сложившегося амплуа, в то время как Кирстен Данст в своей героине, утверждающей, что жизнь на Земле - это зло, а другой жизни и подавно нигде нет, так что хорошо, что Земля движется к гибели, точнее, гибель надвигается на Землю, мучительно изживает имидж пэтэушницы.

Музыкальная проекция на вагнеровскую Изольду и визуальная на прерафаэлитскую Офелию (среди книг, которые героиня расставляет по полкам, раскрытыми на иллюстрациях, Офелия бросается в глаза, но ассоциация с ней возникает гораздо раньше, еще в прологе) - скорее обманки, ложные ключи. Отсыл к повести Туве Янссон "Мумми-тролль и комета" - менее очевиден и вроде бы не вписывается в "изысканную" символико-метафорическую структуру картины, но сдается мне, куда более верный. Как все настоящие художники, Триер - сказочник. Но не врун и не болтун, и сказки рассказывает не забавы ради и не для того, чтобы попугать малость на сон грядущий. Просто в реалистических категориях он позволяет себе оставаться образцово-показательным "мизантропом", а сказка, генеалогией жанра уходящая дальше, чем можно проследить самые зачатки морали, предоставляет ему необходимую свободу.

Потому что хоть и осознает Триер, что не достойны люди спасения, но ничего не может с собой, с собственной (человеческой же) сущностью поделать - ведь они страдали, они плакали. "Меланхолия" - это "Догвилль", увиденный глазами его обитателей и показанный с их точки зрения. Это снаружи, со стороны ясно, как белый день, какова цена их выморочному иллюзорно-театральному существованию - им-то самим изнутри кажется, что живут они в роскошных дворцах и жизнь их полна смысла, пускай нехитрого, но не подлежащего ревизии. Для наблюдателя не составляет вопроса, следует оставить их в живых или убить - ну зачем таким гнусным тварям жить дальше? А им жить охота, они же не понимают, за что их хочется убить, они думают, что поступают правильно, как полагается.
Но даже если Триер им по-человечески сочувствует - какую альтернативу он, со своей позиции, способен предложить? Ему остается лишь диагностировать импотенцию светского, либерального гуманизма и поглубже натянуть на себя шутовской колпак провокатора, человеконенавистника, а теперь, до кучи, еще и эстета-интеллектуала.

Примечательный и особенно полюбившийся мне момент: когда неизбежность общей гибели ясна всем, Клэр ищет у сестры если не помощи, но хотя бы сочувствия - Жюстин в ответ только ехидничает, мол, сядем, что ли, на веранде и вместе запоем, а что петь, Девятую Бетховена? "Ода к радости" из Девятой симфонии, фонтанирующая пафосом жизнелюбия и агрессивным оптимизмом, для Триера - хрестоматийное и наиболее яркое выражение того, что его так раздражает, да просто бесит (меня тоже, я его понимаю). И все-таки в "Меланхолии" он, рискуя репутацией сильнее, чем когда хвалил Гитлера, разворачивает камеру, через которую рассматривал род человеческий, как лаборант, со смесью любопытства и отвращения, разглядывает в микроскоп инфузорий, на сто восемьдесят градусов, и теперь сами "инфузории" глядят на окружающий мир через своего рода "телескоп" - ну и, натурально, ужасаются тому, что их ожидает. Соотношение масштабов сохраняется, но меняется точка отсчета, направление взгляда и сама оптика. Поэтому в "Догвилле" мы видим, как эти пошлые людишки, эти жалкие комедианты корчатся среди дешевых декораций в последних судорогах, после чего те, кто принял решение уничтожить их и без колебаний привел его в исполнение, удаляются с места событий. А последнее, что мы видим в "Меланхолии" - это вспышка света, поглощающая двух молодых женщин и одного маленького мальчика, спрятавшихся от планеты Меланхолии в сложенный из нескольких веточек шалашик, который не укрыл бы даже от мелкого дождика.

"Пролетела целая вечность, да не одна, а много вечностей, но вот на Земле наступила полная тишина. Они стали прислушиваться и убедились, что снаружи все стихло.
- Мама, - шепнул Муми-тролль, - а что, Земля уже погибла?
- Все позади, - ответила ему мама. - Может, мы и погибли, но во всяком случае все уже позади."
маски

Выставка Фабио Виале "Мрамор" в "Гараже"

Не перестаю восхищаться креативностью организаторов выставок в "Гараже", которая проявляется во всем, начиная с угощения. Это только кажется, что корм - отдельно, а "высокое искусство" - отдельно, в идеале одно второму не мешает, а на "гаражных" проектах - полное соответствие того и другого. Коктейли из белого мартини с игристым вином "Мартини" и соком лайма - это само по себе произведение искусства. Ну про пиццу я не говорю, она и в прошлый раз была, но к итальянской теме и пицца особенно уместна. Фабио Виале - скульптор относительно молодой, ему 36 лет, и в мировом масштабе известный с не столь давних пор. Но за это время он успел принять участие в Московской биеннале молодого искусства, так что истоки работ, составляющих основу экспозиции, прослеживаются в свете этого факта без труда. Для выставки во дворе "Гаража" выстроена конструкция из подобия гаражей-"ракушек" на искусственном газоне, скульптуры - внутри. Одна из композиций представляет собой сплетенные в знак бесконечности резиновые шины, но это исключение, большинство предметов - из настоящего каррарского мрамора, отсюда и название выставки. В составляющих своего рода серию работах "Ваше будет нашим", "Сувенир. Давид" и "Курос" разъятые на составные элементы античные и ренессансные скульптуры (торс, сжатая в кулак кисть руки) украшены русскоязычными лагерными татуировками - разрисованы крестами и черепами, надписаями "С нами Бог", "Серп и молот", "Умру скоро" и т.п. "Сувенир. Пьета" - "вынутая" из композиции "Пьеты" Микеланджело тело Христа - напоминание о том, что в 1972 году на статую напал душевнобольной венгерский геолог со скальным молотком и отбил несколько кусков, которые очевидцы тут же растащили на сувениры. Хотя лично меня больше, чем искаженное судорогой тело Христово, поразила безносая Мадонна. Интересный образ - мраморные самолеты, один - большой, прислоненный к "ракушке" снаружи, другие - маленькие, как бы бумажные, на самом деле - тоже из мрамора, помимо всего прочего - технически очень тонко исполненная работа. А внутри, в главном холле "Гаража", выстроен небольшой бассейн, в котором плавает мраморная лодка весом 400 кг - к ней приделан мотор, но его не заводят, опасаясь, что вода расплескается, однако в саму лодку можно залезть, художник уже плавал по ней и в Италии, и даже в Петербурге, а на воду в Москве ее, как мне сказали, собираются спустить в конце июля. Что еще примечательно - бармен, который разливал коктейли с мартини, тоже был в татуировках, ну не таких, конечно, как мраморные фрагменты (кстати, их "росписи" - подлинные, срисованные Виале с осетина Нико, с которым итальянец познакомился, когда приезжал на биеннале молодого искусства), и вряд ли это был заранее продуманный ход кураторов - но и он пришелся в тему. Сколько я не просил его льда мне в бокал не класть - он стоял на своем: "Льда много не бывает". Я в ответ заметил: "Это взгляд бармена" - не помогло.
маски

Театр танца Элвина Эйли в Музыкальном театре им. Станиславского и Немировича-Данченко

Перед третьим отделением, общим для программ "А" и "Б", показывали короткий документальный фильм об истории театра Эйли, где хореограф вспоминал, что вырос в "яростно расистской стране" (мемуары совпровождались кадрами горящих крестов, куклуксклановцев в капюшонах и выступающего Мартина Лютера Кинга), что он "хотел показать красоту черных людей" и что его вдохновляла "память крови". Нет, к танцу претензий нет - хореографический язык, правда, небогатый и однообразный, двигаются артисты хорошо, крутятся лихо, высоко прыгают, балеты в основном строятся на коротких эпизодах под разноплановую музыку, есть монолог черной женщины в белом платье, которая страдала, но встала с колен и расправила плечи ("Крик", хореография Элвина Эйли), есть полуэстрадное представление радостно-ностальгического характера с зонтами, табуретками и прочей ретро-атрибутикой ("Откровения", хореография Элвина Эйли), есть "дикие", но окультуренные и стилизованные этнические пляски ("Охота", хореография Роберта Баттла), есть дуэты и ансамбли. Есть даже один европеоид на большой коллектив чернокожих танцовщиков - как бы соблюдено расовое разнообразие, торжество толерантности налицо. Но все-таки: если бы, скажем, хореограф-немец заявил, что "хочет показать красоту белых людей", что его "память крови" вдохновляет - он, как минимум, "заработал" бы за это запрет на профессию, так ведь? Или если бы американскую, да и европейскую театральную труппу составляли исключительно белые - я полагаю, вряд ли такой театр далеко бы уехал? И если сегрегация по признаку, который человек не выбирает осознанно, социо-культурный приоритет одной группы такого рода перед другой, несоответствие предъявляемых требований (неважно, какая из сторон имеет преимущество на тот или иной момент) - это не заслуживающий всяческого порицания и бойкота расизм, то что же тогда расизм?