June 23rd, 2011

маски

Мария Пахес в "Автопортрете", Пере Аркильюе в "Первой любви" по С.Беккету (Чеховфест)

Два испанских спектакля на Чеховфесте идут параллельно в одном театре на разных сценах: танцевальный, в стиле фламенко, "Автопортрет" Марии Пахес - на большой, камерная минималистская монодрама "Первая любовь" - под Крышей.

С "Автопортретом" вроде бы все понятно - я, правда, не поклонник фламенко и совсем в нем не разбираюсь, поэтому мне было местами скучновато, хотя даже я могу оценить отдачу Пахес, ее пластику (и в особенности руки - что она ими творит, это необычайно), слаженность всего ансамбля, включая не только танцовщиков, но и вокалистов, и музыкантов. Театрализации и драматургии мне все-таки не хватало, хотя и заявляется "Автопортрет" не просто как шоу, но как спектакль, в нем от театра - несколько отдельных эпизодов, эффектные - с зеркалами и с огромными позолоченными рамами картин, остальное - по существу, "концертное исполнение", хотя публика все равно ревет от восторга.

Зато с "Первой любви"", которая длится чуть больше часа, уходили, топая прямо по сцене перед носом у актера. Вот только перед началом спектакля мы со Славой Игнатовым (вместе с женой он делает лучшие в Москве кукольные постановки) говорили, что у нас за публика - и пожалуйста. С другой стороны - в каких-то случаях и публику можно понять. "Первая любовь" - инсценировка по Беккету. Сценическая версия - Хосе Санчес Синистерра, режиссеры - Алекс Олье и Микель Горрис по оригинальной идее Моисеса Майкаса и Пере Аркильюе, замысел и сценическое воплощение - Пере Аркильюе. Учитывая уже одно количество авторов, можно сказать, что у семи нянек дитя осталось без глаза. И дело не в том, что смотреть на неплохого, но, судя по всему, и не выдающегося актера Аркильюе, который, не отличаясь атлетическим сложением, значительную часть времени проводит на сцене в одних трусах и медленно, с паузами, мало двигаясь, произносит не всегда понятный даже в чтении, а уж в переводе с испанского на русский и подавно, текст - удовольствие не для всякого. "Первая любовь" - нормальный европейский моноспектакль, каких тысячи, и можно гадать, почему выбор фестиваля пал на него - но это уже неважно.

Спектакль решен совремеенно, с оглядкой на театральный мейнстрим: актер не просто слова говорит, он в начале, с позволения сказать, действия, лежит на "кушетке" под нависающей над ним неоновой лампой (что-то между прозекторским столом и солярием), потом встает, одевается, рассказывая свою не до конца поддающуюся осмыслению историю, снова раздевается и ложится, а рядом находится ассистент, время от времени, но не слишком часто, лампу чуть приподнимающий или опускающий. Проблему тут в другом. Если вспомнить (безумная фея вспомнила) "Счастливые дни" Балабанова, как там режиссер работал с аналогичным материалом, становится окончательно ясно, в чем просчитался коллектив авторов: метафоричный монолог беккетовского аутичного циника они пытаются подавать как "простую человеческую историю", чуть ли не как мелодраму, и в заглавии спектакля, как выясняется, не вложена ирония. Ну а если разыгрывать и воспринимать Беккета в мелодраматическом ключе - то уж конечно можно со скуки сдохнуть.
маски

"Любовь к трем апельсинам" С.Прокофьева в Детском музыкальном театре им. Н.Сац, реж. Георгий Исаакян

Я бывал в театре Сац на спектаклях Виктюка, смотрел здесь "Упавшего с неба" Геликон-оперы, балеты какие-то - но никогда в жизни не видел ни одного репертуарного спектакля, и даже в голову не приходило. Не только мне и не без оснований. Исаакян взвалил на себя ношу, которая кажется неподъемной, мало того, взялся не за самодеятельный мюзикл-утренник, а за партитуру, с которой едва справляются Большой и Мариинка. Впрочем, последняя "Любовь к трем апельсинам" в "Геликон-опере" вышла на редкость удачной, в Мариинском, где ее ставил Ален Маратра, спектакль тоже был симпатичный, постановка Питера Устинова в Большом мне в свое время не понравилась - и на этом фоне премьера театра Сац, как ни странно, не теряется, если говорить о режиссерском решении. Про музыкальное качество лучше молчать, тем более, что я был на прогоне, и как мне сказали, на худшем из возможных составов (в основном принца поет молодой солист, лауреат и т.д., а у нас в партии Принца выступал старый крашеный дяденька), добрые слова заслужили разве что дирижер и исполнительниа партии Морганы. А постановка интересная, осмысленная, причем именно с учетом обстоятельств.

В левой технической ложе - детская комната, где спит больной ребенок, и сказочная история о захандрившем Принце разыгрывается на сцене параллельно, а правая ложа отдана царству Морганы. Все это, осознанно или нет, отсылает к мхатовской "Синей птице", а тут уже прямая связь с фамилией Сац. Может быть, суеты многовато - артисты бегают по залу (но у Маратра тоже бегают, только без всякого смысла, забавы ради), а дети в зале беснуются, носятся туда-сюда вперемежку с артистами (иногда невозможно понять, где кто), со всей дури хлопают в такт гениальному прокофьевскому маршу (Олег Кленин, и здесь успевший напродюсировать - тоже в ужасе) и пытаются вступить с персонажами в диалог, как на "елке".

Зачем детей водят на оперу (и вообще в театр) - я никогда не понимал (да зачем их вообще рожают?! они ведь такие мерзкие...), но зачем нужно было ставить Прокофьева в театре Сац - я понимаю: чтобы хоть как-то встряхнуть это болото. Болото, правда, в одночасье не превращается в чистое озеро, а пока что булькает пузырями. Когда перед началом спектакля на сцену вышла бабка и стала скрипучим голосом говорить всякие благоглупости, безумная фея сказала: это же Сац! И как ни странно, угадала - действительно Сац, только не Наталья Ильинична, конечно, а Роксана Николаевна. Все равно - привидение из прошлого века (а после антракта публику еще и ожидает ее второе пришествие) совсем не вписывается в контекст современной постановки, где все построено на развитии образов.

В путешествие за апельсинами отправляется уже не просто выздоровевший, но и подросший мальчик, детские забавы остались позади, при том что испытания с принцессами все равно и сказочные, и юморные, а кухня, с которой Принц и Труффальдино похищают надувные шарики-апельсины - гигантская, стол - во всю высоту сценической коробки, стул - в соответствии с масштабом, кухарка обозначена проволочным каркасом, а поющий ее артист нависает над столом сверху. В спектакле много и чисто цирковых приемов - в частности, имитация фокуса с распиливанием тела в ящике, которым в первом действии развлекают Принца. В результате всеобщее веселье воцаряется под марш и аплодисменты в такт ему - засидевшиеся маленькие монстры отрываются уже на всю катушку. Если бы я ставил "Любовь к трем апельсинам", у меня действие происходило бы в детском хосписе и в конце принц умирал бы.
маски

выставка "Московский нон-конформизм" в Фонде "Екатерина"

Давно не был в фонде "Екатерина", на выставку костюмов цирка Дю Солей безумная фея ходила одна и осталась недовольна, поэтому от выставки нон-конформистов тоже не ждал многого - а выставка (в основном из собрания Семенихиных, но также из других частных коллекций) превосходная, очень представительная и по набору имен, но главное - впечатляет качество работ. Ползала отдано моему любимому художнику из этого ряда - Олегу Целкову, и работы великолепные, их не было на его последней персональной выставке в ГТГ на Крымском валу: помимо характерных для него голов-масок - "Маска и стрекоза" (1976), "Групповой потрет с медалью" (1968) и "Голубой маски" (1968) - на последних двух в качестве обязательного элемента также присутствует бабочка - еще и достаточно необычный по технике "Портрет Юрия Коренца": грубой скульптурной лепки лицо в зеленой подсветке выглядывает из-за синей драпировки. Выставка занимает два этажа, второй и третий (на первом - фотоэкспозиция, которую я, к сожалению, совсем не успел посмотреть), на втором, кроме Целкова - Рабин с хрестоматийными лианозовскими пейзажами и в том же духе исполненными библейскими сюжетами ("Бегство в Египет"), замечательный "Белый бык" Льва Кропивницкого (очень хищного вида зверь), "Двойной портрет" Евгения Кропивницкого, фантазии Валентины Кропивницкой ("Цветные звери. Брод", "Золотой замок"). Само собой - вездесущий Краснопевцев с его однообразными философическими натюрмортами, Плавинский, симпатичный Зверев (я пропустил его персональную выставку в Доме Нащокина). На третьем этаже, прямо напротив лестницы - прекрасный портрет Бориса Турецкого "Девушка в розовом", далее - натюрморты Рогинского, коллажи Гороховского из серии "Семейный альбом № 1", объемный триптих Янкелевского "Исход", еще дальше - Комар с Меламидом и Меламид отдельно; комната, отведенная под проект Кабакова "Вокноглядящий Архипов" (показавшийся мне малоинтересным, если честно); фантастический Эрик Булатов, в том числе его циклопический "глазастый" "Мак" (1964). Примечательно, что живопись в основном фигуративная, абстракций относительно немного - бросается в глаза Франциско Инфанте. Каталог еле дотащил, настолько тяжелый - в нем масса вещей, в экспозиции не представленных.
маски

"Шинель" Н.Гоголя в МХТ им. А.Чехова, реж. Антон Коваленко

Режиссер, согласно официальным данным, учился сначала в Питере, а потом у Гинкаса. Чему он научился у Гинкаса, в спектакле не видно, поскольку его постановка по Гоголю уместнее смотрелась бы на сцене одоименного, то есть имени Гоголя, театра, настолько она соответствует эстетике Сергея Яшина. Даже Авангард Леонтьев не поднимает спектакль до мало-мальски приемлемой планки. Режиссер, видимо, считает, что если поминутно повторять, запинаясь, имя главного героя, чтобы расслышать в нем вопрос: "а как? а как?" и отвечать на него "вот как-то так", да еще цитировать псалмы и твердить "Блажен муж...", то "духовность" выйдет такая, что можно уже ничего не делать. Ну еще попросить художника соорудить движущиеся деревянные панели и повесить на каркасные плечики три гигантские шинели, в которых человек может "утонуть" (а почему тогда три? было бы больше - выглядело бы как решение, а три - как будто денег только на них хватило). Из петербургской метели у него появляются какие-то жуткие маски (лермонтовские, что ли? али блоковские, что ли? но уж больно уродливые, носатые, клювастые). Акакия представили не просто "маленьким", но юродивым, блаженным, святым, да и физически ущербным, для пущей "духовности" - он до того вышел убогим, что даже не жалким, а просто отталкивающим, но на святого, на страстотерпца не тянет при всем желании, да и и Гоголь не о том писал, автор "Шинели" - это же еще не тот Гоголь, который позднее свихнулся на православии. А главное, "Шинелей" разных на московских сценах за последние годы набирается на целый гардероб.

Даже если не вспоминать про бесславно пропавшего "Акакия А.Башмачкина" Мирзоева по пьесе Богаева, где антропоморфная Шинель влюблялась в своего хозяина и путешествовала через эпохи в поисках своего кумира, то остается спектакль на Другой сцене "Современника" в постановке Фокина с Нееловой в роли, точнее, в образе Башмачкина, и "Зачем вы меня обижаете?" Бориса Морозова в Театре Армии с Федором Чеханковым. Допустим, фокинская "Шинель" мне совсем не по душе, а "армейская" и подавно - некоторое время назад она еще и приросла чеховской "Свадьбой", но этого я уже не видел, смотрел только собственно "Шинель" в рамках юбилея Чеханкова. И все-таки - если уж браться за материал, который и без того востребован, тогда надо понимать, как ты его будешь кроить, что ты собираешься сшить.

"Шинель" и так по ниткам растаскана на банальности, у меня к ней особого характера отторжение - считается, что ненависть к классической литературе прививает школа, но нет никакого сравнения с тем отвращением, каковое воспитывается к хрестоматийной классике на филфаках, я никогда не забуду семинара по "Шинели" на курсе "Теория литературы", где старый упертый сталинист, называющий исследования Лотмана "занудными и антинаучными", с опорой на учебник Абрамовича талдычил что-то на примере "Шинели" о "принципах типизации". У Коваленко, поди ты, "духовность" поперла, с псалмами и прочей атрибутикой. Тогда не про шинель надо ставить, а про рясу, про епитрахиль какую-нибудь, извините за выражение.
маски

"Дождь в Нойкельне" П.Бродовски, "Лив Штайн" Н.Харатишвили (презентация сборника "Шаг-4" в ЦДР)

Считается, что немецкоязычная драматургия - самая прогрессивная. Это, может быть, и так, если за "прогрессивность" принимать следование всем идеологическим и формальным штампам, которые стали для современного театра общим местом. У меня был сборник "Шаг-2", многие пьесы оттуда ставились, без особого, правда, театрального успеха, из сборника "Шаг-4" две вещи уже были публично "прочитаны" на фестивале "Территория" в прошлом году - "Золотой дракон" Шиммельпфеннига и "Камень" фон Майенбурга:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1819410.html?mode=reply

Я в любом случае не мог прийти к началу, то есть читку с участием Ольги Яковлевой, увы, пришлось пропустить, но очень удачно после спектакля в МХТ мы сели на троллейбус и доехали прямо до Беговой как раз к перерыву - на нашу долю выпало еще две читки.

Правда, после первой у меня возникло желание убежать без оглядки. "Дождь в Нойкельне" Пауля Бродовски - это ровно то, чего я на дух не переношу: микс из всевозможных благоглупостей про недобитых нацистов и несчастных угнетенных иммигрантов - перспективные второкурсники Школы-студии МХАТ очень старались, режиссер сделала все, чтобы подать пьесу максимально выигрышно, кроме того, "Дождь" в силу своего относительно малого объема был единственным произведением, прочитанным от начала до конца целиком - но матерал таков, что все усилия тщетны. Действие происходит дождливой ночью в "мультикультурном" (то есть загаженном приезжими) районе города, пересекаются сюжетные линии, пересказывать которые сколь трудно, столь и неинтересно, попытки играть в языковые игры вымученны и скучны, а надежды на то, что начнется дождь и все очистит - призрачны, дело зашло так далеко, что уже и огонь не помог бы, не то что вода.

Но я все-таки остался на "Лив Штайн" Нино Харатишвили, в основном ради Елены Морозовой. И пьеса меня по-хорошему удивила. При том что она относительно традиционная - то есть автор не следует общеевропейским клише, а говорит своим собственным, нормальным голосом. Не поднимает она и проблемы угнетенных иммигрантов - при том что Нино сама приехала в Германию из Грузии, но надо думать, именно поэтому и не поднимает - слишком хорошо знает, что почем, с одной стороны, а с другой - стоит обратить внимание, что как раз писатели из числа "понаехавших" (настоящие писатели, такие как нобелевские лауреаты Найпол и Кутзее, а не паразитирующие на гуманитарных грантах шарлатаны), настроены куда более скептически по отношению к "мультикультурной" идеологической туфте, нежели коренные, природные европейцы, британцы или американцы. "Лив Штайн" - пьеса, которая может быть разыграна хоть в антураже 19-го века, хоть 21-го, ее проблематика универсальна. Из пьесы режиссер читки выделил линию двух женщин - знаменитой пианистки, после развода и смерти сына отказавшейся от контактов с миром, и ее ученицы, которую, как постепенно выясняется, многое связывало с сыном пианистки, да и не только с сыном. Обычные для читок пюпитры здесь выполняли функцию еще и символического элемента сценографии - коль скоро речь идет о профессиональных музыкантах. И очень многое в пьесе передано через диалоги о музыке. Наверное, в спектакле эта музыка должна звучать, и я даже могу представить, как пьеса была бы поставлена вовсе без слов, как пластический перформанс с соответствующим музыкальным оформлением, например, такая сцена - готовое "либретто":


Лив. И кого же мадам пожелала бы играть?
Лора. Равеля.
Лив. Кого-кого? Непостижимо. Ты могла бы, по крайней мере, дать ответ своего уровня.
Лора. Ага, значит мой уровень все-таки высок настолько, что я должна была бы назвать Бетховена, или Баха, или, по меньшей мере, Шопена?
Лив. Дерзость и мания величия смертельны для художника, знаешь, да? Однако Равель и правда не принадлежит к выдающимся талантам в классической музыке. Я не знаю, что в его сочинениях нужно было бы покорять или преодолевать, в то время как Рахманинов - вздымающаяся вершина, которую надо постоянно покорять, чтобы не сорваться в пропасть. Я покорила его только отчасти.
Лора. Равель - утонченный гений. Сумасшедший, никому не открывшийся. Никогда не выполнявший своих обещаний. По крайней мере, не так, как от него ожидали. Он был одинок, и он был болен. И до самого конца, пока не впал в кому, он осознавал это. И это есть сила, которая далека от дерзости и мании величия. Он был точен, как никто другой. То, что его произведения опошлили - не его вина. В Париже, на одной выставке, я видела автограф его нотных тетрадей, и у меня дух захватило. Он был точен, как швейцарские часы. Мелодия была так смело и так изящно разработана, что надо было по меньшей мере десять раз проиграть аккорды, чтобы осмыслить ее. Я бы в с удовольствием сыграла "La Valse", так сыграла, как это мог бы сыграть он сам, если бы забвение не свело его с ума.

И этот диалог ведь - не просто эстетический, музыковедческий спор двух дамочек, все, о чем они здесь говорят, в частности, противопоставление Рахманинова и Равеля, имеет прямое отношение к их конфликту - и психологическому, и более глубокому. Более того - технически необходимое по формату читок "усекновение" текста тоже можно рассматривать и как осознанное режиссерское решение: пьеса в таком лаконичном, камерном варианте не столько теряет, сколько выигрывает. Мне показалось, что и мифологический контекст, в который драматург ставит драму своей героини (легенда о Ниобе) - так сказать, необязателен к исполнению. "Лив Штайн", совершенно очевидно для меня, отсылает к "Осенней сонате" Бергмана (об этом мы после читки говорили с Ольгой Галаховой). Это не притча все-таки, и не психологическая драма, это, как верно (может быть не по отношению ко всем без оглядки пьесам сборника, но к "Лив Штайн" точно) заметил Виктор Рыжаков - "поэзия" для театра.
маски

"Перевод с американского" реж. Жан-Марк Барр и Паскаль Арнольд (33-й ММКФ)

Дочка американского бизнесмена (два эпизодических появления самого Барра на экране - в начале и в конце) знакомится в Париже с красавцем французом (Пьер Перрье - по типажу что-то среднее между Димой Биланом и Иваном Васильевым), который оказывается серийным убийцей, причем убивать предпочитает мальчиков геев, испытывая к ним сексуальное влечение. Вместе они то колесят по сельской местности в фургоне, где живет герой, зарабатывающий игрой в покер, то живут на квартире отца девушки - она все больше проникается и к своему партнеру, и к его интересам. Я еще думал - то ли она его в итоге убьет, то ли вместе они папашу замочат - но за ними просто пришла полиция, и фильм, который казался туфтой с самого начала, разочаровал окончательно. Дело даже не в том, что все это или что-то подобное сто пятьдесят раз было - в "Прирожденных убийцах", в "Диких сердцем", в "Криминальных любовниках". Но у Озона, к примеру, которого я тоже не особенно люблю, хотя бы есть юмор и нет претензий за мораль. У Барра и Арнольда, впрочем, мораль не в том, что убивать плохо - как раз нет. Но они всерьез, с надсадой и не без сладострастия устами своего героя размышляют, кто такие серийные убийцы, как сильно они страдают. "Духовной" нагрузки ажурная драматургия фильма не выдерживает совсем: героя зовут Кристофер, девушка носит имя языческой богини зари Авроры, парня, само собой, бил в детстве отец, а священник подбрасывал деньжат и, режиссеры намекают, не из христианского сочувствия, тот же священник женит Кристофера и Аврору, после чего они отправляются на "охоту" уже вместе. Микроновеллы, из которых складывается эта мещанская эротическая драма с привкусом садо-мазо, построены на сюжетах для небольшого гей-порнорассказа: увидел на остановке мальчика-проститутку...; столкнулся с парнем на заправке...; познакомился в общественной прачечной...; запал на разносчика пиццы... и т.д. - при том что философизма хватило бы на трактат, который, кстати, на финальных титрах и впрямь цитируется.
маски

"Уход" реж. Вацлав Гавел (33-й ММКФ)

Некоторое время назад привозили театральную постановку этой пьесы, правда, гастроли запомнились в основном превосходным банкетом с чешским пивом, а спектакль, решенный в традиционном психологическом ключе, просто невозможно было смотреть:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1396512.html

Потом за пьесу взялся Костя Богомолов - планировался спектакль к юбилею Табакова и в гланой роли с ним, соответственно - но как будто бы Гавел, всю жизнь боровшийся за свободу творчества и даже отсидевший за это в тюрьме, воспротивился любым изменениям в тексте, и проект свернули. По крайней мере, собственная версия Гавела адекватна его пьесе: абсурд, но абсурд не только в эстетическом, но и бытовом смысле - бестолковое и претенциозное нагромождение гротескных образов. Гавел - драматург посредственный, и это ясно давно, но поскольку человек боролся против навязанного русскими оккупантами режима и пострадал за это, о скудости его творческой мысли до поры говорить считалось неприличным, хотя Гавел - это даже не Когоут, не говоря уже о по-настоящему значительных чешских авторах, его современниках. Персонажи пьесы Гавела говорят цитатами из "Вишневого сада" и "Короля Лира", ходят по воде и открываются под 9-ю симфонию Бетховена, но в его фильме, во всяком случае, это выглядит до некоторой степени забавно и без претензий на реализм, который в чешском спектакле оказался совершенно невыносим. А фильм напоминает по стилистике скорее "Сад" Овчарова, тоже, кстати, в свое время участвовавший в конкурсе ММКФ. Только в "Саду" Овчаров не выглядывает на нас из-за вишнеых деревьев, а Гавел собственной персоной выныривает в финале из бассейна.
маски

"Именем дьявола" реж. Барбара Сасс (33-й ММКФ)

Потрясающий, сделанный на уровне Триера фильм - при всем пристрастии к польскому кино, меня очень смущала тема, и я не думал, что произведение может быть настолько сильным. Рассказывается в картине о девушке, которая, пережив акт насилия, уходит от мира в монастырь, но продолжает содействовать мирянам, в частности, опекать умственно отсталого парня, сына служки местного священника отца Стефана. Служка отсидел тюремный срок, но благодаря отцу Стефану нашел себе место в жизни. А вот настоятельница монастыря, где отец Стефан служит исповедником, мир считает адом, людей - законченными грешниками, и в своей борьбе с Сатаной отгораживается от всего мирского. В фильме это решено буквально - монастырь обносят колючей проволокой, от отца Стефана избавляются, а новый исповедник практикует "лечение" с помощью наложения рук и какие-то жуткие, совершенно языческие обряды, с хороводами вокруг костра. Монастырь превращается в секту, отрекается от Церкви, которую настоятельница и новый исповедник считают слишком обмирщенной, и думая, что они-то и есть истинные слуги Божьи, на самом деле, по факту, поклоняются Сатане.

Такого рода кино невозможно понять, не учитывая, что здесь и Дьявол, и Бог - не абстракции, не условность, не метафоры "добра" и "зла", но физическая реальность, проявляющаяся в том числе и телесно, что само "добро" и "зло" - не просто этические категории, но нечто буквальное, конкретное, зримое и ощутимое. Воплощенное, другое дело, не актерами с накладными рогами и хвостом или с белой бородой и посохом (эту бесвкусицу стоит оставить православным - у них и столпники на ветках, и единороги, и прочий диснейленд для дебилов). Я просто не помню другого такого фильма в истории кино - абсолютно клерикального по своему главному посылу (православные агитки в расчет не беру, тем более, что они почти всегда еще и бездарные) и в то же время - глубокму, жесткому, с решительной постановкой проблемы. Церковь здесь выступает как живой организм, объемлющий весь мир со всем его добром и злом, а отпадение от церкви, в сторону ли атеизма или, наоборот, в средневековый изуверский фанатизм, как в данном случае - как служение Дьяволу. Драматургически фильм выстроен безупречно: девушка, которая оказалась жертвой насилия в миру, уйдя от мира, в итоге снова едва не становится жертвой насилия - уже в монастыре, казалось бы, отгородившимся от грешного и опасного мира. То есть пафос - а фильм пафосный, безусловно, но это пафос умный, точный и безупречно выдержанный с художественной точки зрения - как ни удивительно, жизнеутверждающий, он заключается в приятии реальности во всей ее полноте, в открытости миру ("миру" и в узком смысле слова - то есть тому, что вне стен монастыря и вне церкви - то есть в данном контексте ничего нет вне Церкви, поскольку Церковь - Вселенская в полном смысле слова), в любви к человеку, в конечном счете. Гуманистический, то есть, пафос - и это, конечно, христианский гуманизм, да другого гуманизма и не бывает.

Если все-таки искать формальные аналоги "Именем дьявола", то на память приходит разве что "Сомнение" Шэнли, где отдаленно похожий конфликт развивался между персонажами Мерил Стрип и Филиппа Сеймура Хоффмана, но там и проблематика была совершенно другая, и материал иной, а главное - контекст в "Сомнении" общефилософский, абстрактный, все и все допускают, никто и ни в чем не уверен:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1338979.html?nc=2

В "Именем дьявола" обе стороны стоят на своем намертво - не только изуверы-фанатики. Отец Стефан в своей любви к ближнему, в готовности служить в миру и в мире не менее тверд, чем добровольные затворники за колючей проволокой. Неслучайно, наверное, отец Стефан вспоминает, что когда-то говорили: после Холокоста не может быть веры в Бога. Но концлагерь - необязательно внешние обстоятельства, колючей проволокой можно себя обнести и по собственной инициативе, персонажи фильма Барбары Сасс делают это буквально, но в отличие от Бога и Дьявола колючую проволоку здесь как раз следует понимать как метафору. Концентрация на абстрактной идее, фанатичное, безоглядное служение ей - это служение Дьяволу, Дьявол мечтает видеть человека за колючей проволокой, но только Бог делает его свободным.
маски

"Валланцаска - Ангелы зла" реж. Микеле Плачидо (33-й ММКФ)

Недавно по случаю юбилея Плачидо у нас проходил материал о нем, а мне, соответственно, надо было спросить, что думает о юбиляре персонаж моей рубрики. В том номере это был Егор Дружинин и он припомнил рассказ одного из своих коллег, который с Плачидо в начале 90-х снимался в фильме "Афганский излом" в Таджикистане - во время съемок начались беспорядке, их к аэропорту везли на БТРе, не могли проехать через толпу, но Плачидо вылез - и вооруженные дикари, узнав комиссара Каттани, из уважения персонально к нему расступились, пропустив всю колонну. Не уверен, что современные таджики знают, кто такой Плачидо, но в Москве, по крайней мере, его не забывают, да он вроде и не пропадает, снимается, в том числе и в заметных фильмах, иногда удачно (в "Незнакомке" Торнаторе). И все-таки "Спрут" был революцией в нашем восприятии - я эту революцию застал, сам пережил и вспоминаю о ней ответственно. Когда дочку комиссара похитили, все повально стали бояться за детей, хотя тогда, в 1986-м году, оснований к тому не было. Появился иронический эстрадный парафраз - "Капитан Каталкин" в исполнении Буйнова. И вот по этой старой памяти Плачидо остается "народным героем". Хотя в последнее время он играет и снимает кино про бандитов, а не про борцов с ними, и нельзя сказать, что бандиты у него - однозначно монстры, в них он находит, строго говоря, больше поэзии, чем в неустрашимом борце с преступностью, чьей энергии, в том числе сексуальной, хватило на четыре (или на три?) шестисерийных цикла "Спрута". С "Ангелов зла" мне пришлось бы уйти в любом случае на спектакль, но я ушел раньше, чем было необходимо - про фильм все понятно в первые пятнадцать минут. Наверное, в Италии, где хорошо знают, кто такой этот Валланцаска - а это что-то вроде местного Диллинджера - фильм смотрится иначе. Но я, например, и о Диллинджере имею довольно смутное понятие, несмотря на куда более обширную фильмографию, про Валланцаску же до сей поры и вовсе не слыхал. Ну бандит, ну грабил инкассаторов, потом, после очередной отсидки, перешел на более крупные дела, но баба у него была и ребенок, а на бабу претендовал другой - это все у Плачидо выглядит неинтересно и я бы даже сказал, неаппетитно. Выхожу из зала - сидит в фойе Павлючик и говорит мне: "Ну что - мафия бессмертна?" Выходит, что так.
маски

улетели навсегда

Если бы не презентация очков от Никиты, мы бы никогда не узнали, что есть такой ресторан - "Карлсон", а тем более никогда бы не побывали на его галереи, откуда почти по всему периметру 14-этажной башни на Овчинниковской набережной открывается обзор, какого в Москве не найти нигде больше - отвечаю. "Карлсон", что уж, нашел для себя лучшую московскую крышу из возможных. Даже фотографы, которые были приглашены фотографировать показ и его гостей (среди которых я лично узнал только Ольгу Бузову, извините), то и дело отвлекались на виды. Обзор - фантастический, сводящий с ума без всяких коктейлей. Хотя коктейли с ежевичным пюре тоже были ничего себе. И мини-концерт Никиты, сопровождавший дефиле - вполне достойный. Я когда-то участвовал в качестве эксперта в одном ток-шоу на ТВЦ, где обсуждался сольный диск Никиты - хитов, таких как "Улетели" навсегда, уже не было, но артисту это не мешало обещать, что когда-нибудь он даст сольник в Карнеги-холла. Ну до этого я определенно не доживу, а вот в "Карлсоне" я его послушал с удовольствием - репертуар мог быть поинтереснее, а вокал у него замечательный, и тембр своеобразный. Но все равно отвлекаюсь на крыши - весь водоотводный канал просматривается как на ладони, с одного угла - вид на конструктивистское здание Энергогаранта, за ним - дом, где если верить указателям, находится музей-квартира Глеба Максимиллиановича Кржижановского (очень хотел бы, кроме шуток, побывать в музее автора русскоязычной версии "Варшавянки"), ну а там - и высотка на Котельнической, и Устьинский мост, левее - Красная площадь, Кремлевский дворец, все просматривается до высоток Нового Арбата и Сити, на юго-западном направлении - до Университета и Академии наук... Голова буквально идет кругом. Несколько лет назад презентация "Слияния и поглощения" группы "Мумий тролль" проходила на верхнем этаже какого-то нового строения на Балчуге, оттуда тоже был вид на Садовники - но никакого сравнения с "Карлсоном". Мы были там долго, стемнело, ночной вид оказался еще фантастичнее, но когда еще было светло, шел мелкий дождь и просматривалась четкая радуга.