?

Log in

No account? Create an account
Широко закрытые глаза

> recent entries
> calendar
> friends
> profile

Sunday, April 3rd, 2011
3:54a - "Люди с поезда" реж. Казимеж Куц, 1961 (ретроспектива "Соль польской земли" в "Пионере")
Фильмы Куца идут вечерами и по утрам в 11.30. Вечером я не могу, а утром не в состоянии. Но так люблю польское кино, а Куца к тому же мне только предстоит открывать для себя, что нашел силы, поднял себя за волосы и, пропустив первые две картины из ретроспективы (в том числе "Никто не зовет", что невероятно обидно), на третью приехал в "Пионер". Показывали фильм со старым советским дубляжом студии им. Горького - а это не лучший вариант и значительно портит впечатление. Но в целом оно все равно очень сильное.

В основе - новелла Мариана Брандыса "Парень с поезда". 1943 год, захолустный полустанок на оккупированной территории. Пассажиры двух отцепленных по причине технических неполадок вагонов ждут товарняка, чтобы ехать дальше. Торопящиеся по делам торговцы-спекулянты решают подпоить нацистского жандарма, чтобы не помешал посадки в товарный поезд, потому что правилами это запрещено. Вместо этого пьяный нацист начинает подозревать в пассажирах тайных партизан и звонит в комендатуру, откуда высылают отряд карателей. Те приезжают, находят потерянный жандармом автомат и, думая, что это партизанское оружие, угрожают расстрелять каждого пятого из пассажиров. Тогда мальчик-подросток заявляет, что это его автомат.

Абсолютно благонамеренный в эстетическом и политическом смысле сюжет новеллы, в социалистической Польше включенной в школьную программу, режиссер высвечивает под неожиданным углом. По счастью, никто не умирает - пьяного жандарма вовремя обнаруживают, подросток к тому времени избит, но жив, еврейскую девочку, которую едва не выдал корыстолюбивый подонок, немцы не забрали, товарняк пришел и можно ехать дальше - учитывая все обстоятельства, это практически хеппи-энд, мало того, основной сюжет вписан в рамочный, когда спустя годы из поездов, проходящих мимо захолустной станции, кто-то время от времени бросает букеты цветов в память о событии 1943 года, и старый дежурный рассказывает своей молодой коллеге подробности того дела. Но интересно, что фильм называется не "Парень с поезда", как новелла, а "Люди с поезда". То, что подросток, у которого, оказывается, уже убили двух братьев, был готов на жертву - это полдела. А вот ради кого? Молодой человек, состоящий, судя по всему, в подпольной антифашисткой организации, и его взбалмошная невеста; девочка-еврейка со своей воспитательницей, которая ради ее спасения отдала свои обручальные кольца проходимцу; еще два-три приличных персонажа, которые вызывают уважение и сочувствие, а остальные - торгаши, картежники, а то и просто подонки. Ради них? И тем не менее значение поступка подростка от этого не умаляется, и, может быть, только возрастает. В Польше 1961 года, наверное, непросто было говорить об этом прямо, но христианский мотив через соцреалистический пафос пробивается неизбежно, иначе это было бы не польское кино, а какое-то другое.

(comment on this)

3:55a - "В субботу" реж. Александр Миндадзе
У меня уже был повод и писать, и говорить (в "Закрытом показе", посвященном "Миннесоте"), что структурообразующим элементом в лучших сценариях Миндадзе служит техногенная катастрофа. Как правило, транспортная: автомобильная авария, незапланированная остановка поезда, крушение теплохода, падение самолета... После премьеры "Отрыва" я предположил, что следующий фильм Миндадзе будет связан с поломкой космического корабля. Немного не угадал - Миндадзе обратился к теме Чернобыля, оставшись на грешной земле, но вновь увязав волнующие его темы с сюжетным мотивом аварии.

Чернобыль - событие, случившееся на моей памяти. И хотя это не война и не стихийное бедствие, оно так или иначе задело очень многих, пусть косвенно. К примеру, когда я перешел в 4-й класс, вместе с нами учился мальчик, приехавший из зараженной зоны - то есть он только числился в одноклассниках, его имя было записано в классном журнале, но на уроке он не ходил, ему предписали домашнюю форму обучения. Я сам тогда только-только вышел из больницы после очередной операции, и наша классная руководительница по каким-то соображениям отправила меня к этому мальчику в гости. Звали его Гера Бусел, приехал он из Гомеля. Побывать у него мне довелось только раз, вскоре он куда-то делся. И это прямой человеческий контакт - а истории про картошку и другие продукты из чернобыльской зоны и подавно в то время ходили повсеместно.

Нельзя сказать, что до Миндадзе никто не пытался осмыслить Чернобыльский опыт - еще как пытались, в литературе и драматургии (документальной и художественной), в театре и кино, и даже в музыке (Микаэл Таривердиев). Но Миндадзе снимает фильм не о Чернобыле, его не интересуют технические причины случившегося, тем более не ищет он виновников. Герой картины, молодой инструктор горкома партии Валера, в недавнем прошлом музыкант, становится свидетелем паники среди местного партийного руководства, вызванной первыми известиями о пожаре на 4-м энергоблоке. Первым делом он бросается в общагу за девушкой Верой и настоятельно требует, чтобы она уехала первым же поездом. Вместо этого Вера отправляется в магазин покупать "выброшенные", как тогда говорили, в продажу туфли-лодочки, а затем - в ресторан, где ее и Валерины друзья подрядились играть на танцах. Добро бы еще заработали - а то налабали из жадности до умопомрачения, а деньги у них украли.

Картина Миндадзе - кино в своем роде безупречное и совершенное, но именно - "в своем роде", а по поводу такого рода кино можно спорить очень долго. Все принципиально важное в фильме сказано за первые пятнадцать минут. Оставшиеся почти полтора часа уходят на повторение пройденного. Радиация как метафора невидимой, неощутимой, но неизбежной смерти - образ слишком выгодный и чересчур легко поддающийся эксплуатации для человека с хорошим вкусом. Герои обречены, они понимают, что обречены, Валера все рассказал Вере, Вера - ребятам, но они никуда не бегут и как будто не помнят о том, что случилось, а продолжают либо заниматься привычным делом, либо устраивают разборки по поводу недавнего прошлого (Валера, он же Джонни, оказался "предателем", подавшись в партийцы - хотя у него на этот счет свое мнение, завязывается драка, за ней следует примирение), либо напиваются, и это единственное, что они делают более-менее осознанно в связи с угрозой радиоактивного облучения, потому что вино - "хорошо от стронция", как будто бы, но не будь радиации, они и так напивались бы, это ясно.

Суббота - это тоже символично, хотя, как и радиация, это ненадуманный символ. Последний день творения, когда "увидел Бог, что это хорошо" - и последний день существования мира, привычного для героев, когда "упала звезда Полынь" (впрочем, сопоставление Полыни с Чернобылем за счет языковых соответствий в русском и украинском языках - ход слишком избитый еще перестроечными публицистами, Миндадзе к нему напрямую не прибегает, и я не стану). Клянусь я первым днем творенья, клянусь его последним днем. Шаббат и шабаш. Воскресенья не будет.

Проблема начинается тогда, когда схематично, но внятно обозначив концептуальный расклад, Миндадзе пытается переключиться из метафизичского регистра в экзистенциальный. С первым и последним днем творенья у него все, в общем, понятно. С тем, что делать в этот день конкретному человеку - непонятно ни герою, ни, кажется, автору-режиссеру. Герой Антона Шагина, который в этой роли без проблем преодолел уже успевший сложиться имидж угловатого романтического юноши, мечется между перроном вокзала и общагой, вокзалом и магазином, вокзалом и рестораном, все думает, уехать или остаться, но, как было совершенно очевидно с самого начала, никуда не уезжает, и только в финале, когда уже совсем поздно, проплывает на лодке, то бишь на катере (не хочется вдаваться в мифологический контекст, это уже слишком) мимо пылающего энергоблока. Еще проще, беззаботнее ведут себя его друзья-приятели-товарищи по музыкальной группе. Одного из них играет Стас Рядинский, другого - Вячеслав Петкун, создавший образ бухого барабанщика с легкостью еще большей, чем та, с какой он десять лет назад мог играть без грима Квазимодо в мюзикле "Нотр-Дам". Еще один приятель Валеры, молодожен, лучше всех понимающий, чем грозит радиация, бодро рапортует:

Даже тысяча рентген
Не положат русский член!

У Игоря Иртеньева есть стихи, где сходная мысль выражена более развернуто и в более изысканной форме:

Отпусти меня, тятя, на волю,
Не держи ты меня под замком.
По весеннему минному полю
Хорошо побродить босиком.
Ветерок обдувает мне плечи,
Тихо дремлет загадочный лес.
Чу, взорвалась АЭС недалече.
Не беда, проживем без АЭС.
Гулко ухает выпь из болота,
За оврагом строчит пулемет,
Кто-то режет в потемках кого-то,
Всей округе уснуть не дает.
Страшно девице в поле гуляти,
Вся дрожу, ни жива, ни мертва,
Привяжи меня, тятя, к кровати
Да потуже стяни рукава.

Это не какое-то особое отношение к жизни - это глупость, если не безумие. Миндадзе, однако, вслед за своими многочисленными предшественниками (включая и Тарковского, и Климова, и Сокурова) не просто анализирует, но и поэтизирует такую безумную глупость, какая для цивилизованного и мало-мальски здравомыслящего человека неприемлема, открывая в ней духовные высоты, недосягаемые для особей, существующих на одном лишь инстинкте самосохранения. Но в стихах это, право, прекрасно.

(comment on this)

3:57a - Злата Чочиева (ф-но) в Музее С.С.Прокофьева
К сожалению, пропустил несколько номеров первого отделения - особенно обидно за Скарлатти и Гайдна, я подошел как раз в момент, когда пианистка доигрывала 34-ю сонату. А романтики, как мне показалось, Чочиевой даются не без труда - "Сонет Петрарки № 104" Листа прозвучал неплохо, а для Анданте спианато и тем более для Большого блестящего полонеза Шопена ей не хватило стиля, блеска, который здесь необходим. Зато второе отделение, полностью посвященное музыке 20 века, удалось сверх всяких ожиданий. Хотя открывавшее его "Первое причастие Девы Марии" Оливье Мессиана (из цикла "Двадцать взглядов на младенца Иисуса) мне показалось скучноватым и претенциозным - я в свое время много слушал Мессиана, его органные сочинения прежде всего, пытался в них что-то для себя найти, но, кажется, Мессиан - один из самых переоцененных современных композиторов. А далее были "Ночной гаспар" Равеля и этюды Прокофьева. Три пьесы Равеля - "Виселица", "Ундина" и "Скарбо" - Чочиева исполнила безупречно, из всего концерта это оказался самый удачный блок. Четыре этюда Прокофьева, не считая бисов, тоже были хороши, хотя встречались моменты, когда пианистка чересчур усердствовала, а Прокофьев, особенно ранний, требует точности и аккуратности тем большей, чем виртуознее музыкальный текст, Равель небрежности скрадывает, в его музыке важнее обобщенный образ, а у Прокофьева каждая нота самодостаточна, при том что нот много, темп задается бешеный, техника сложнейшая - но в целом заслуженная артистка Алании с задачей справилась.

(comment on this)

3:59a - лоты аукциона "Кристи" в особняке Спиридонова
Опасения безумной феи, что мы не протолкнемся через толпу, имевшие под собой объективные основания - выставка интересная, работает в самом центре города, продлится всего два дня, вход бесплатный - оказались напрасными. Возможно, потому, что мы пришли меньше чем за час до закрытия - оптимальное время для осмотра 18 экспонатов, из которых далеко не все заслуживают одинаково пристального внимания.

Главным предметом почему-то провозгласили полотно Репина 1875 года "Парижское кафе", хотя интерес к нему оправдан разве только тем, что оно впервые показано в пределах России перед продажей с лондонских аукционных торгов, а так - картина как картина, кафешная сценка, мало чем примечательная. Единственный образец творчества "старых мастеров" - полотно Мельхиора де Хондекутера, содержание которого исчерпывается атрибутивным названием "Пейзаж с курами, павлином, индюком, голубями и ласточкой" - этот птичник 17 века тоже продается, но я бы даром не взял. Тогда уж лучше подходящие для декорирования каминных панелей портрет Мадам Эжен Дуайен кисти Джованни Болдини (1910), выполненный в манере, в какой и по сей день работает Александр Максович Шилов, или живописная сценка с поэтическим названием "Не просите больше... Одно прикосновение - и я уступлю": сэр Лоуренс Альма-Тадена изобразил юношу и женщину в туниках на мраморной скамье с видом на безмятежное море - услада для глаз такая, что хочется съесть чего-нибудь кисло-соленого. Зато небольшой раздел поп-арта вполне приличный: "красный" автопортрет Энди Уорхолла (1963-64), его же портрет Йозефа Бойса (1980) и еще одна физиономия из цикла "Самые разыскиваемые преступники" - "Руис Б.Эллис" (1964) дополняется приятной вещицей Синди Шермана "№ 96", представляющей собой портрет лежащей девушки с обрывком полосы газетных объявлений в руке (1981).

В особняке Спиридонова я уже бывал сравнительно недавно - ровно год назад, еще до реставрации, тогда в нем располагалась галерея "InArtis" и проходила выставка гравюр Джона Тенниела к "Алисе" Кэролла:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1673405.html?mode=reply

Лестницу с тех пор починили, стены подкрасили, интерьер сохранен, но подновлен, развеска удачная, подсветка превосходная. А главное - два зала налево от центральной лестницы заставили провести в них большую часть имевшегося у нас в запасе времени. В одном - Пикассо, Бонар и Моне. "Тополя" Клода Моне (1891) и ""Легкий завтрак" Пьера Боннара (1938) - обычные, характерные, но ординарные для этих авторов вещи. А вот "Дети и игрушки" Пикассо (1901) - великолепное произведение. Две детские фигуры возраста почти младенческого наряжены одна в красный костюм, другая - в белый, и сразу вызывают ассоциации с клоунами, а разбросанные перед ними игрушки - деревянная лошадка, бубен, мяч, кукла - еще более усиливают цирковые мотивы, которые в полной мере проявятся в творчестве Пикассо чуть позднее. И отдельный зал практически целиком посвящен Люсьену Фрейду. Живописное полотно одно - "Улыбающаяся девушка" (1958-59), но вместе с "Детьми и игрушками" Пикассо это две лучшие картины экспозиции. Остальные работы Люсьена Фрейда - графика середины 1940-х годов: "Мертвая птица", замечательный чернильный рисунок "Мертвая обезьяна", "Спящая кошка", "Кролик на стуле", и выделяющийся среди них "Мальчик с трубкой" - портрет разноухого кривогубого персонажа неопределенного возраста в костюме, который сидит на нем мешком. А в центре зала расположился гиперреалистический "Большой ребенок" Рона Мьюека (1991) - скульптура из синтетической смолы и стекловолокна. Младенец одновременно и нарочито искусственный, и предельно достоверный вплоть до складок на пухлых ручках и ножках, грязи под ногтями. Безумная фея долго вокруг него крутилась, отходила и говорила: "Какой мерзкий ребенок - пойду еще посмотрю".

(comment on this)

4:03a - Царь Холод: "Околоноля" Н.Дубовицкого в Театре п/р О.Табакова, реж. Кирилл Серебренников
"Я был на приеме у Владислава Суркова, и он мне сказал: "Давайте сделаем что-нибудь прекрасное".
Из интервью Кирилла Серебренникова журналу "Собака", ноябрь 2008 г.

Обязательно следует уточнить, что в том интервью речь шла о создании культурного центра в Перми, а вовсе не об инсценировке "Околоноля", тем более, что даже отрывками текст загадочного Натана Дубовицкого в журнале "Русский пионер" начал появляться позднее. Как поживает тот пермский проект, я не знаю, зато судьба "Околоноля" завидна и поучительна: премьера сопровождалась таким психозом, что казалось, вся Москва (ну, понятно, не "вся" Москва, а только та "вся Москва", в которой мы крутимся) не ест, не пьет и не спит, и одно только слово твердит: околоноляоколоноляоколоноля... Тогда не при делах остались слишком многие, - соответственно, появилось множество недовольных, которые "Доктора Живаго" не читали, но заявляют, что писатель Пастернак - грязная свинья", то бишь Кирилл Серебренников продался тоталитарному режиму и кровавой гэбне, поставил заведомо конъюнктурный спектакль по тексту главного кремлевского идеолога, чья личность за псевдонимом к этому времени уже не скрывалась. Впрочем, и среди тех, кто посмотрел "Околоноля" в первых рядах, восторженное приятие увиденного не преобладало. Я Серебренникову в адвокаты не нанимался - ему это вряд ли нужно, а я смотрел спектакль уже тогда, когда из вип-персон в зале можно было обнаружить разве что Марка Тишмана (а поначалу, говорят, даже сама Ксюша Собчак приходила!) Но пренебрежительно отмахиваться от спектакля так или иначе событийного - неумно и бесполезно.

Другой принципиальный момент - я, в отличие от многих, не читал литературный первоисточник и несмотря на свою в не столь давнем прошлом филологическую специализацию вряд ли буду, причем вовсе не из отвращения к персоне автора книги. Но те, кто читал, особенно люди профессиональные - критики, завлиты, пиарщики - утверждают практически в один голос, что плоскому роману Серебренников в своей инсценировке сумел придать дополнительный объем, и стилистический, и смысловой. Ход с введением в действие двух сквозных персонажей - коверных клоунов (Алексей Кравченко и Федор Лавров) - напомнил мне про "Роберто Зукко" Камы Гинкаса, где режиссер воспользовался тем же приемом, чтобы дистанцироваться от оригинала, создать зазор между материалом и собственным взглядом на него. Сходство тем более заслуживающее внимание, что в обоих случаях речь идет об убийцах, с той разницей, что в пьесе Кольтеса герой убивает просто так, без причины, а в романе Дубовицкого и, стало быть, в его сценической версии главное действующее лицо - бандит, киллер, и убивает он осознанно, прицельно, со смыслом, если в убийстве вообще может быть смысл. Разыгранная в присутствии клоунов, криминальная драма с авантюрно-мелодраматическим сюжетом превращается в жестокий и грубый фарс.

Я представил себе, что бы вышло, если б Пелевин переписал "Бесов" Достоевского по заказу Верховенского-младшего. "Околоноля" - это сегодняшние "Бесы", в оригинале, похоже, представляющие собой скорее апологетику "бесовщины". Инсценировка более амбивалентна по отношению к раскладу сил - не то чтоб плюс переправлен на минус и наоборот, но оценочные знаки выведены за скобки благодаря театральной условности, начиная с уже упомянутых клоунов и заканчивая выстрелами по символическим черепам в финале. Клоуны в импровизированном "прологе" мешают в своем конферансе реплики из "Чайки" и "Гамлета", искусственные черепушки в финале (отсыл опять-таки к "Гамлету", а образ черепа появляется в спектаклях Серебренникова постоянно, причем в самых "програмных", можно вспомнить "Лес", "Киже" и т.д.) вскрываются выстрелами и превращаются в подобие цветочных ваз, из которых торчат красные бутоны.

Серебренников, нередко работающий на грани традиционного драматического спектакля и аудиовизуального перформанса, зрителей "Околоноля" проводит в зал через коридор, выстланный книжными корешками. Главные герои спектакля принадлежат к "хозяевам жизни", но не качают нефть и не шлифуют алмазы, а "всего лишь" ведут издательский бизнес. Правда, во-первых, не ограничиваются обычным книгопечатанием, а предлагают дополнительные услуги, к примеру, обеспечивают сильных мира сего литературными, в основном поэтическими текстами, которые те могут публиковать под собственным именем, и во-вторых, ведут за рынки сбыта печатной продукции войны сродни войнам наркоторговцев (это, конечно, сатирическая гипербола, но спор за сбыт Набокова на юге Москвы или бизнес-конфликты, связанные с повышением оптового спроса на обэриутов - это сильно, на уровне "Достоевский-трип" Сорокина). Помимо деловых интересов, главный герой произведения, Егор Чернокнижник, имеет интересы и личные. Но если честно, сюжетная линия, связанная с его семейной жизнью и в особенности с его увлечением актрисочкой Плаксой, из которой в итоге вырастает сюжетообразующий мотив, звучит не слишком внятно. А между тем именно в поисках Плаксы, которую Егор видит в фильме, в котором ее слишком уж натуралистично убивают во время сексуального акта (эффектное видео, венчающее первое действие спектакля), он попадает на юга, обнаруживает подпольную киностудию "Кафка-фильм", где демонический режиссер Мамаев снимает садистское порно с неподдельными, неигровыми сценами насилия, и где выясняется, что именно Мамаев - основной противник Егора, что обусловлено старой историей их подзабытого Чернокнижником знакомства в студенческой общаге, когда девушка (совсем другая, конечно же) отдала Егору предпочтение перед Мамаевым, и тот не простил унижения. Кстати, выбор девушки был обусловлен, как ни странно, музыкальными вкусами конкурентов - Мамаев слушал советские ВИА и показался недостаточно продвинутым.

Актерам, исполняющим роли фарсовых персонажей и многократно меняющим по ходу почти четырехчасового спектакля маски проще, чем Анатолию Белому, которому от литературного первоисточника и в инсценировке досталась вместе с главной ролью функция резонера - а в целом спектакль дидактического пафоса не предполагает, постановку можно упрекнуть в релятивизме, в нигилизме, но только не в догматизме. Алексей Кравченко просто купается в своих персонажах, будь то клоун в длинноносых туфлях, влиятельный заказчик поэтических текстов или дочка главного героя Настенька, фанатично пожирающая зубную пасту. Владимир Качан в своей характерной отстраненно-спокойной манере играет компаньона Егора, "заказавшего" собственного отчима. Образ режиссера Мамаева - главный из тех, что достались Игнату Акрачкову. Он же трижды на протяжении второго действия спектакля поет арию Гения Холода из оперы Перселла "Король Артур" - музыкальный, и не только, лейтмотив постановки, и неслучайно, что в программке спектакля текст арии воспроизводится в оригинале и в переводе:

What power art thou,
Who from below,
Hast made me rise,
Unwillingly and slow,
From beds of everlasting snow!

See'st thou not how stiff,
And wondrous old,
Far unfit to bear the bitter cold.

I can scarcely move,
Or draw my breath,
I can scarcely move,
Or draw my breath.

Let me, let me,
Let me, let me,
Freeze again…
Let me, let me,
Freeze again to death!

Что за сила вынудила тебя?
Кто ж из глубины заставил
Меня подняться?
Неохотно и медленно…
Из постели вечного снега!

Ты не видишь, что я недостаточно крепок
И удивительно стар так,
Что мне не вынести этот сильный мороз.

Я едва могу передвигаться
Или дышать…
Я едва могу передвигаться
Или дышать…

Позволь мне, позволь мне,
Позволь мне, позволь мне
Замерзнуть вновь…
Позволь мне, позволь мне
Замерзнуть насмерть!

Между тем практически вслед за "Околоноля" Серебренников выпустил со студентами своего курса в Школе-студии МХАТ спектакль "Отморозки":

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1963225.html?nc=3

Пьеса по роману Прилепина была написана за несколько лет до того, как появился роман Дубовицкого-Суркова, премьера "Околоноля" состоялась раньше, чем первый показ "Отморозков" в Берлине и Москве (их официальная премьера планируется на середину мая), и как Прилепин и Сурков - абсолютные антиподы, на первый взгляд, так "Околоноля" и "Отморозки" - формально полная друг другу противоположность: молодежный, студенческий спектакль с минималистским сценическим оформлением продолжительностью два часа - и четырехчасовой блокбастер с технически навороченной сценографией и дорогущими билетами. Для Прилепина крайняя степень социального падения индивида - чиновник, для Суркова - интеллигент, поэтому главный объект сатиры последнего - интеллигенция в лице разных ее представителей, неизменно малосимпатичных и продажных: шарлатаны-режиссеры, литераторы-плагиаторы, либеральные журналисты, обслуживающие тех, кого на словах и даже вполне искренне презирают - проститутки, торгующие собственными душами.

На деле же Прилепин и Сурков - как два полюса, северный и южный, той единой сферы, что "продажные интеллигенты" по инерции называют "общественной мыслью". Внизу - власть тьмы, наверху - тьма власти (в спектакле то и дело возникает, практически не исчезая со сцены, свитая из неоновых трубок надпись "власть", как слово "вечность", выложенное из льдинок - с ним то носятся, как с писаной торбой, то адресуют по ее направлению непристойные жесты). Тем не менее Прилепин после показа "Отморозков" не преминул беззлобно, но едко связать эти две работы Серебренникова. И даже если отвлекаться от всяческих политических, литературных и внутритеатральных контекстов - бросается в глаза сходство заглавных мотивов обеих постановок, завязанных на "точке замерзания". Тем более, что в случае с Прилепиным имела места замена оригинального названия на новое. Какими причинами она была продиктована - точно не знаю, но результат - налицо. "Околоноля" и "Отморозки", хотели того их создатели или нет (Серебренников не мог не задумываться об этом хотя бы постфактум) составляют театральный диптих. Это два разных по методу, но единых по цели художественных эксперимента, предполагающих замер температуры того, что опять-таки "продажные интеллигенты" назвали бы "общественным климатом". Климат-то один - но градусники разные, и разные шкалы, отсюда и различия в исчислении результата, как при измерении температуры по Цельсию и Фаренгейту. По Суркову-Дубовицкому выходит - околоноля. По Прилепину - гораздо, гораздо ниже, оттого его герои и оказываются "отморозками". Самое время поговорить об энтропии со ссылкой на Второй закон термодинамики. Впрочем, умом Россию не понять, у ней особенная термодинамика, ледниковые периоды сменяются глобальным потеплением вопреки всяким законам природы и совершенно непредсказуемо, а сомнение в том, что климат здешних территорий пригоден для жизни разумных существ, высказывал еще Чаадаев. Что труднее и что предпочтительнее - вечная мерзлота или очередная оттепель, грозящая всемирным потопом - кто ж знает?

Хорошо тому, кто знает. Серебренников, во всяком случае, как режиссер сохраняет за собой позицию объективного исследователя. В его лаборатории средний результат по больнице кажется на сегодняшний день более-менее терпимым: ни горячо ни холодно. Могу понять тех, кому невтерпеж дальнейшее прозябание и хочется, чтобы этот айсберг растаял, а то и заполыхал на горе всем буржуям. Но альтернатива замерзнуть либо сгореть - очень уж безрадостная. По мне, пока на дворе околоноля - еще туда-сюда, а как попрут отморозки - жарко станет так, что припечет всех.

(1 comment |comment on this)


<< previous day [calendar] next day >>
> top of page
LiveJournal.com