February 23rd, 2011

маски

страх и ненависть в Венеции

Еще в середине января я никуда не собирался. Но одна знакомая, увидев меня после некоторого перерыва, спросила, куда я еду, обратив внимание на то, что я постригся - многие замечают, что я стригусь незадолго перед поездками, хотя на самом деле езжу я реже, а стричься просто не люблю и оттягиваю эту пугающую необходимость до крайнего момента, вот одно с другим и совпадает. Но идею она мне подала. Правда, еще до отъезда я переболел гриппом, всегда переносил его на ногах, но тут, как и все вокруг вповалку, слег и несколько дней не мог подняться, пропустил кучу театральных премьер и едва пришел в себя к "дню М".

В первый же вечер в Венеции я понял, что у меня снова село горло, и пришел в ужас, что здесь мне снова придется болеть - хорошо, что сработало правило: на войне не простужаются. Пока я, как каторжник, шарахался по северу Италии (жил постоянно в Венеции, но каждый второй день куда-то выезжал: Милан, Падуя, Верона, Болонья, Феррара, Триест), в Москве столько всего случилось хорошего, что лучше об этом не думать - но, к сожалению, не выходит. В один из дней я забыл в гостинице мобильник и вечером обнаружил три упущенных вызова из Большого - очевидно, звали на прогон Прельжокажа, а я и так издергался от мысли, что пропускаю половину гастролей балета Парижской оперы (первый спектакль, то есть вечер одноактных балетов, все-таки застал), если бы еще и видел эти звонки, на коллекцию Пегги Гугенхейм внимания уже не достало бы, лишние напоминания о Прельжокаже довели б меня до горячки. А уж вечеринок, презентаций, вернисажей сколько было - видимо-невидимо, каждый день помногу, и все с фуршетами: дни рождения Ирины Дубцовой и Алексея Воробьева, вечеринка по случаю выхода книги Николая Ускова, открытие новой торговой площадки молодых дизайнеров... Еще и секса теперь хочется - проще годами не трахаться совсем, чем оскоромиться раз по случаю, а в Венеции в дождливый день ну такой случай представился, что странно даже с непривычки, а потом заново привыкать. И заодно заново привыкать ходить по льду, да еще по неровному, на котором если падают, то ударяются головой, теряют сознание и тут же попадают под колеса ближайшей машины.

От музеев меня к концу поездки уже тошнило, хотелось в театр, а лучше в кино, потому что в театр я если и ходил за это время, то тоже как в музей - был в миланском "Ла Скала", но не на спектакле, а просто заглянул, посмотрел фойе, зал и как там ставят декорации к следующему представлению (готовили "Тоску") - и побежал дальше. Но самолет "Сергей Прокофьев" приземлился в "Шереметьево" только без двадцати шесть, и первый же вечер был потерян, чтобы успеть на азербайджанский балет в Большой театр, самолет должен был бы лететь если не прямо до Театральной площади, то хотя бы до метро "Речной вокзал", тогда, по крайней мере, удалось бы миновать пробки. И простуда, объявившая на десять дней тайм-аут, взяла свое - голос после пары телефонных разговоров окончательно пропал, а вместе с ним и желание хотя бы просто шевелиться, не говоря уже о походе куда-либо, кроме редакции. До нее я все же дополз на следующее утро, чтобы, по крайней мере, просмотреть почтовые ящики, на что при моем домашнем интернете пришлось бы потратить не одни сутки, остаток здоровья, сил и денег. Главный редактор в нехарактерно благодушном расположении нашел в сети клип какой-то бельгийской группы, поющей приторно-мелодичный рок, и сказал, что я в моем нынешнем виде - вылитый ее солист, с чем выпускающие, которых на время ремонта кабинета главного слегка уплотнили, сходу согласились (ну мне это, положим, польстило - солист вполне симпатичный, да и остальные парни в этом неведомом коллективе тоже ничего себе). В почте обнаружились просроченные приглашения на разные мероприятия, о которых я, уезжая, даже не знал, отчего мне стало еще грустнее. И совсем плохо - когда, прошерстив все афиши, я пришел к выводу, что, пропустив за десять дней все, что только можно, вернулся я к моменту, когда делать в Москве совершенно нечего, разве что биться головой об лед.

Сил, впрочем, что-то делать, не оставалось тоже - я едва мог усидеть на стуле перед компьютером. Плюс ко всему помимо журналов, свежего номера и за прошлую неделю, мне предстояло тащить с собой подарок от одного прекрасного, но чересчур уж креативного на мой простонародный вкус телеканала - в прежние годы они, случалось, то лопатку саперную пришлют, то набор "сделай сам Снеговика", а теперь мне достался фонарик, и не сувенирный маленький, а здоровый фонарь (масса 0,7 кг нетто в сопроводительных документах), наподобие тех, с какими в фантастических боевиках астронавты-спецназовцы залезают в вентиляционные шахты заброшенных космических кораблей в поисках одичавших мутантов. С другой стороны - оставшись на вечер без дела, я бы точно сошел с ума окончательно. Поэтому, благо по дороге, на станции "Китай-город" я, не доехав одной остановки до нужной мне пересадки, вылез из поезда и ровно в восемь вечера оказался на открытии выставки, точнее сказать, арт-проекта Алексея Булдакова в галерее "На Солянке".

О том, что интерес к современному искусству меня погубит, я последний раз перед тем думал четырьмя днями ранее, когда бродил по городку Удине, даже названия которого прежде не слыхал, в поисках Музео арт-модерно, о котором в этом городке, как выяснилось, кроме меня также никто не слышал. По счастью, в сухую ясную погоду при пятнадцати градусах тепла это было не так мучительно, как прошлым августом в Льеже под мерзким непрекращающимся дождем, и даже не так долго, потому что как я искал музей современного искусства в Льеже, мог бы адекватно написать разве что Гомер и непременно гекзаметром (причем история по сюжету ближе к "Илиаде", чем к "Одиссее"). Зато когда я все-таки до него добрел, пройдя гораздо больше кругов ада, чем предполагалось у Данте, меня встретила закрытая стеклянная дверь, за которой не просматривалось никаких признаков жизни. И лишь заметив, обходя необитаемое на вид здание по периметру, объявление, предлагающее отсутствующим посетителям звонить в звонок, я, последовав совету, увидел выползающего откуда-то из глубины охранника, а он уже проводил меня дальше, и там, внутри, обнаружились еще две женщины - вчетвером мы и скоротали остаток дня, потому что за следующие несколько часов других желающих ознакомиться с экспозицией музея так и не обнаружилось. Коллекция же оказалась просто потрясающей - на уровне миланского "Новеченто" и не сравнимая ни с одним из трех венецианских музеев аналогичного профиля, хотя, безусловно, по разнообразию и качеству работ собрание Пегги Гугенхейм имеет мало конкурентов, а то, что устроил в Венеции Франсуа Пино (про венецианский городской музей в палаццо Ка'Пезаро не хочется говорить - он неплохой, но средний при этом жутко дорогой), очень правильно с точки зрения организации пространства для контемпорари арт, когда оно вписано в исторический контекст и воспринимается по контрасту с ним, вне его оно может показаться совсем уж убогим, но старинные интерьеры, освященные веками, способны придать ему значительность, пусть даже изначально не присущую. Музей Пино расположился в приватизированном палаццо Грасси с роскошными лестницами и коллонадами, но затянутыми гипсокартоном интерьерами залов (скоро откроется филиал в бывшем здании Таможни на мысу рядом с Санта-Мария-делла-Салюте, где уже стоит статуя голого мальчика, схватившего за заднюю лапу лягушку), тогда как сама по себе экспозиция, и в особенности панно Такаши Мураками, этого императора сегодняшних голых королей, под которые у Пино отданы самые выигрышные помещения, вызывают по большей части недоумение.

На верхней этаж "Галерии на Солянке" до поры до времени не пускали, внизу рекой разливался алкоголь на любой вкус, включая мартини, перед которым я никогда не могу устоять, а в подземелье или, как сказали бы цивилизованные люди, на минус первом этаже, в бывших соляных подвалах Ивана Грозного, можно было пока осмотреть открывшуюся днями ранее выставку Петлюры. Осмотрел я ее бегло - мартини намного интереснее, кроме того, я, кажется, окончательно определился в своем отношении к перформансам. Пока я ползал по Удине в поисках вожделенного арт-модерно, постоянно натыкался на группы молодых людей, которые что-то затевали. Один ходил по улице с обмотанной тряпками бутылкой шампанского в рубашке, но без штанов, а к поясу у него был прикручен торчащий концом вперед резиновый шланг - оказалось, парень с друзьями празднует окончание университета (в городке численностью населения меньше ста тысяч университетов несколько, это в Москве их, как и сто лет назад, два - Старый и Новый). Другую девушку возили в тележке из супермаркета, украшенной флажками - вероятно, имея в виду протест против чего-нибудь, итальянцы протестуют постоянно, но важно не это. Никто из них не нуждался в публике - они сами себя развлекали, и весьма оригинальными способами, вполне "продаваемо", если задаться такой целью - но они не задавались, а просто получали удовольствие. В отличие, если уж на то пошло, от всяких псевдо-карнавальных венецианских заморочек на потребу иностранным туристам, ряжеными гондольерами и прочей "хохломой".

По возвращении начал читать "Историю лангобардов" Павла Диакона, уцепившись за то, что искомый музей в Удине находился на площади его имени (пьяцца Паоло Дьяконо, 22 - этот адрес я вряд ли скоро забуду после пережитого), из которой, в частности, следует, что всякое постоянство - иллюзия, и все, что кажется устоявшимся навечно или как минимум надолго, может перемениться, разрушиться или просто исчезнуть в любой момент. Это касается не только политики или этнологии. Люди выдумывают разные крючки-зацепки, чтобы зафиксировать собственный статус во времени и в пространстве. Современные художники пытаются это делать через привлечение внимания уже не к продукту своей деятельности, но непосредственно к собственной персоне как к части и главному содержанию этого "творческого продукта". Но эффекта добиваются, как правило, обратного. Настоящее искусство - это сон, который забывается в момент пробуждения. Все прочее - в большей или меньшей степени имитация. То, что выставляется в галереях на обозрение, и даже академические пинакотеки не исключение - нечто иное, хотя свои плюсы в подобных проектах, безусловно, есть, особенно когда они поддержаны богатыми спонсорами. Ни одного знакомого лица, помимо дяди Федора и нескольких его помощниц, на вернисаже я не встретил, зато после того, как выставку официально открыли, к мартини (ну или к виски, к вину, к шампанскому, к соку, к чаю - кому что больше нравится) стали подавать еще и десерты, такие конфеты, такие трюфели, такие мини-пирожные шоколадные со сливочным кремом и ягодами, что факт существования современного искусства оправдался бы в глазах и самого ярого поборника живописи передвижников, почитающего за эталон красоты "Бурлаков на Волге". Высокое назначение пьяного и сладкого фуршета - защитить красоту (ну или прикрыть уродство, но это как раз уже детали), отвлечь праздное внимание публики, красный флажок, огораживающий запретную зону искуссства к обоюдному удовольствию художников-хищников и зрителей-охотников, но не подогревающий агрессию тех и других, а напротив, разграничивающий сферу интересов и примиряющий обе стороны.

Федор порекомендовал мне от горла какое-то гомеопатическое средства, название которого я не запомнил и даже не вполне его расслышал, но это ничего. Я лишний раз убедился - мартини и шоколадный десерт с ежевикой в комплекте с творческой обстановкой помогают от любых болезней лучше всех лекарств. И потом - мой настоящий голос еще противнее простуженного. А без искусства я больше не могу. Пойду в кино.