January 10th, 2011

маски

скромное обаяние интеллигенции: "Записные книжки" А.Чехова в СТИ, реж. Сергей Женовач

Сегодня, когда литературной основой спектакля может служить и в буквальном смысле телефонная книга, не то что записные книжки писателя, а мыслящий режиссер вполне способен телефонную книгу поставить, да так, что у зрителя мурашки забегают по спине, использованием рабочих записей известного автора как материала для сценического действа никого не удивишь - да что там, фрагменты из записных книжек Чехова звучат даже в "Трех сестра" Юрия Соломина в Малом театре, который считается цитаделью театральной традиции, и в котором, кстати, Сергей Женовач не раз и успешно работал. То есть, обращаясь к записным книжкам Чехова, Женовач, со своей стороны, не претендует на революцию жанров и форм, тем более, что от многих других постановок аналогичного будто бы формата его "Записные книжки" отличаются, во-первых, отсутствием желания "перегрузить" используемый текстовый материал собственными сверх-смыслами, и во-вторых, абсолютно классической для психологического театра актерской техникой, что принципиально отличает спектакль Женовача от, скажем, постановок Камы Гинкаса, также опирающегося на "неигровой", документальный материал в своих гениальных "Казни декабристов" и "Пушкин. Дуэль. Смерть".

У Женовача за нарядно сервированным на веранде столом собирается общество явно неголодных людей, переходящих, едва пригубив шампанское, на водку, и разговаривающих за жизнь, за искусство, и просто на вольные темы - в основном про баб, отпуская порой сентенции, феминистками квалифицируемые как "женофобские". Могут для разрядки спеть романс или два. Едят, пьют, носят свои пиджаки - а тут еще эти разговоры. В антракте публику приглашают отведать мороженого в фойе, потом, во втором действии, после дождя, на мокрой террасе, уже за пустым, не считая яблок (а яблоки для Женовача - что-то вроде фетиша, постоянно возникают в его спектаклях) столом, заводят речь про, помимо опять-таки баб, судьбу России и роль в ней интеллигенции. Кем друг другу доводятся очутившиеся за одним столом персонажи и по какому поводу собрались - неизвестно, и если они не близкие знакомые, то для них, наверное, наилучшей формой общения был бы фуршет, а не банкет с рассадкой, а так они только мешаются, конфузятся, кто-то хочет высказаться, едва оказавшись в одиночестве, но не успевает, как тут же вваливается гомонящая компашка, иные засыпают, уронив голову на скатерть или вовсе сползая на пол, нервные дамочки истерят или хохочут невпопад, находятся и циники, и витии. Мало кто из них по-настоящему симпатичен, хотя и совсем уж отвратительных вроде бы нет - одни жалки, иные забавны, а отдельные экземпляры просто нелепы.

Слова вроде обычные, некоторые сходу опознаются как реплики из завершенных пьес Чехова, а в некоторых угадывается конспективно изложенный замысел того или иного рассказа, повести. Да и обстановка, на первый взгляд - ничего особенно, хотя кажется, вот-вот - и пойдет занавес, как в моем любимом эпизоде из "Скромного обаяния буржуазии" Бунюэля. Самое поразительное, что предчувствие оправдывается, только вместо занавеса приходит в движение сама веранда - в конце второго действия она без остатка "утопает" в глубине сцены, и на "поверхности" остается артист, который в "застольном периоде" участия не принимал - Игорь Лизеннгевич, один из выпускников последнего курса Женовача в ГИТИСе, я видел его в "Снегурочке" и в "Бесах". Он сольно исполняет рассказ "Студент" - о том, как слушатель духовной семинарии у случайного костра передает своими словами содержание евангельской главы об отречении Петра, напоминая, что за тысячи лет жизнь не меняется и вряд ли станет лучше, но в то же время события 19-вековой давности имеют прямое отношение к сегодняшнему дню. Такой "сюрреалистический" формальный ход Женовача, конечно, придает постановке совершенно иной смысл, но на самом деле не им определяется ее характер, и, конечно, не пресловутой "атмосфэрой", с кормлением мороженым и "еврейским оркестром", играющим в фойе первого этажа. Кстати, я не ем мороженое - у меня горло слабое, для меня мороженое - все равно, что для непьющего - алкоголь, поэтому даже если хочется, приходится себя сдерживать самовнушением.

Распределение реплик между персонажами, каждый из которых имеет свой характер, постоянно переключает интонационный "регистр" действа, и следующее высказывание воспроизводится в ином контексте, нежели предыдущее, а прирастая коннотациями, может менять свой посыл не просто на иной, но зачастую и на противоположный, превращаясь из догматически сформулированного наблюдения - в парадокс, в риторический вопрос, в провокацию. Обнаруживаются за столом и два "полюса" притяжения, с одной стороны - персонаж Андрея Шибаршина, обозначенный в програмке как Молодой литератор (ему, в частности, достались реплики Кости Треплева) и персонаж Алексея Верткова, который, как самый "звездный" на сегодняшний момент актер Студии Театрального Искусства (снимался в очень заметных фильмах последних лет - "Палате № 6" Карена Шахназарова, "Счастье моем" Сергея Лозницы, "Перемирии" Светланы Проскуриной), играет... актера Тигрова. Актер паясничает, Литератор, напротив, с искренним пафосом произносит пафосный монолог о будущем России и роли интеллигенции в нем и в ней. Кроме того, возникает напряженние, взаимное внимание между Молодым литератором - и Путешествующим: Григорий Служитель на протяжении первого действия выходит из зала, спрашивает, пройдет ли он к станции, удаляется, потом появляется снова, то есть "путешествует" по кругу и между ним и Литератором обнаруживается нечто общее. Моему любимому актеру СТИ Сергею Пирняку в "Записных книжках" досталась роль... официанта, что в привычных театральных категориях уничижительно обозначается как "кушать подано", однако в спектакле и официантов есть собственная философия, свое отношение к жизни: "голодная собака верует только в мясо". Вообще самые хрестоматийные, узнаваемые, находящиеся постоянно на слуху чеховские максимы Женовачом припасены для второго акта - после дождя и на трезвую голову: "боишься одиночества - не женись", "чем культурнее - тем несчастнее" и т.п. Но с какого-то момента, и довольно скоро, еще до антракта, люди на сцене как таковые начинают казаться интереснее, чем то, что они говорят. Они продолжают есть, пить, носить свои пиджаки - но кто знает, что в это время с ними происходит на самом деле.
маски

"Выходи за меня" реж. Харриет Марин, 2000

"Ориана очень хочет сохранить свой брак с Адрианом, часто позволяющим себе выпить лишнего и любящим время от времени помахать кулаками. Она отправляется к адепту черной магии, который открывает ей тайну: ее брак разрушится в тот момент, когда во время полнолуния Адриан повстречает красивую молодую художницу Мари-Анж…"

- аннотация обещает комедию в вуди-алленовском духе с элементами условно-мистическими, и не обманывает, предлагая варианты развития событий в стеклянном шаре "ясновидящего", у которого собственная семейная жизнь также далеко не в порядке. Играет "мага" Мики Манойлович, озабоченную жену - Мишель Лярок, неверного мужа - Венсан Перес, его новую подругу - Одри Тоту, на тот момент еще не снявшуюся в "Амели". У художницы к тому же есть жених, который в одном из вариантов влюбляется в Ориану. В фильме снималась даже жена Переса - экзотической внешности страхолюдина, которую он несколько лет назад привозил в Москву на презентацию какого-то другого фильма со своим участием. В оригинале юмора явно больше, чем в дублированном варианте, потому что судя по репликам типа "Я - Бела Лугози, перекачиваю кровь", переводчик и режиссер дубляжа недопонимают иронию сценаристов. Но и в переводе неплохо звучат такие репризы, как:

- Не доверяйте женщинам.
- Вообще-то для меня женщины...
- Вы гомосексуалист?
- И мужчина, с которым я живу - тоже.
- Тогда не доверяйте ему.

или:

- Вы говорите это, чтоб меня порадовать?
- Я маг, а не культработник в санатории.

В целом фильм, конечно, второсортный, но его спасает финальная сцена, откровенно фантасмагорическая - окончательное объяснение главных героев происходит на Эйфелевой башни, персонажи карабкаются по металлоконструкциям, рискуя сорваться с опор, жених делает предложение невесте, а муж - жене, с которой уже прожил два года.