November 25th, 2010

маски

"Жизнь за гранью" реж. Агнешка Войтович-Воско

Последний раз на утренний пресс-показ в "Люксор-Отрадное" я тащился, когда выходил "Завтрак на Плутоне" - ради Килиана Мерфи. На "Жизнь за гранью" я поднялся ради Джастина Лонга, хотя догадывался, что в триллере про мертвецов играть ему будет нечего, так и вышло. Его персонаж, скромный юрист Пол, получает новую должность в Чикаго и намерен сделать предложение своей девушке Анне, но та, по не вполне очевидным причинам перенервничав, попадает в аварию и погибает. То есть как бы погибает, на деле же просыпается в мертвецкой похоронного бюро на столе у странного типа, который уверяет ее, что обладает даром общаться с мертвецами и его цель - готовить их к переходу.

Ничего не знал про даму-режиссера, но ее фамилия определенно выдает польское происхождение, а это лично мне внушало доверие. Знать про нее, как оказалось, особо и нечего, "Жизнь за гранью" - дамочкин полнометражный дебют. В котором, с одной стороны, присутствуют моменты, характерные для поляков, где бы и на каком языке они не творили, а именно - внимание к нематериальной стороне человеческой жизни. С другой - то ли изначальная ущербность замысла, то ли давление продюсеров, судить трудно, сводят небезынтересный замысел, если таковой и был, почти на нет, хуже того, делают картину невнятной как с точки зрения жанра, так и сюжета.

Героиня Кристины Риччи, будущая мертвячка, изначально чувствует в себе присутствие смерти - то у нее видения, то носом кровь идет. В то же время почти ее почти инфернальный опекун-патологоанатом старательно стирает с зеркал, в которые она смотрится уже как бы после смерти, следы ее дыхания - то есть на момент погребения она будто бы еще жива. В фильме есть еще один персонаж - мальчик, у которого мама, совсем как в "Грузе 200", не отходит от телевизора и только что не говорит "Мухи у нас", он ученик в классе, где преподавала погибшая, учительница по профессии, и якобы тоже умеет общаться с мертвецами. Но велико ли умение, если они и не мертвецы вовсе, раз дышат - стало быть, не мертвецы? Но тогда и "распорядитель похорон", которого весьма тонко сыграл Лиам Ниссон - никакой не экстрасенс и не обладатель особого дара, а маньяк-убийца, закапывающий своих жертв в землю живьем - а это уже, простите, совсем другая история.

Помимо актерской игры Ниссона (Риччи и Лонг тут, честно говоря, не блещут, Лонгу вообще в последнее время на большие хорошие роли не везет, то комедийная чушь какая-то, то, наоборот, страшилочная), у картины имеются и другие плюсы, особенно по части визуальной выразительности - снята она с большим вкусом. Но вот эти два плана, сюжетных и жанровых, в фильме присутствуют параллельно, не только не проникая взаимно друг в друга, но и вступая в непримиримое противоречие, потому что если "Жизнь за гранью" - это триллер про маньяка, то он, во-первых, перегружен глубокомысленными (и стало быть, псевдоглубокомысленными, коль скоро речь о маньяке) рассуждениями о жизни и смерти, а во-вторых, не оправдывает всяких мелких, но очень навязчивых мистических заморочек, связанных с посмертным бытованием погибших в мире живых до погребения; а если все-таки мистико-философская драма, тем более притча - то ее потуги нивелируют и навязчивый натурализм, связанный с подготовкой мертвого тела, и знаки, свидетельствующие о том, что тело это не такое уж и мертвое (помимо запотевших стекол - еще и гидробромид, который самозванный патологоанатом колет своим "жертвам", чтобы ничего не чувствовали и не шевелились - этот момент оговаривается приятелем горе-жениха, полицейским; и железный штырь, который доктор-смерть всаживает в тело жениха после того, как тот, в свою очередь, погибает в автокатастрофе, не без косвенного участия маньяка случившейся - тот подпоил его на похоронах невесты), и уж тем более неуместны черви, выползающие изо рта "трупов" - ежеле они все-таки трупы.
Впрочем, в фильме так часто трудно разобраться, где видения, где сны, а где какая-никакая реальность, все двоится и множится, сны видят живые и мертвые, мертвые то ли живы, то ли мертвы, живые - тоже, в одной сюжетно-жанровой плоскости герой выкапывает героиню из могилы живой, в другой он сам лежит на столе в мертвецкой после аварии, а тут еще оказывается, что мальчик, сирота при живой матери, обладает таким же "даром", как и персонаж Ниссона, и тот берет его в "ученики" - что понимать происходящее можно как угодно.
маски

"Сутенер" реж. Паскаль Бурдьо

Скромный банковский служащий случайно застрелил на автостоянке отморозка, загремел в полицейский участок, где выяснилось, что у него, привыкшего считать себя сиротой и подкидышем, есть брат-близнец, гангстер, работавший на полицию, но куда-то пропавший в самый ответственный момент, накануне крупной нарко-сделки с колумбийцами. Чтобы сделка и операция по поимке наркоторговцев не сорвалась, полицейские ставят героя перед выбором: или в тюрьму на двадцать лет за убийство, или он перевоплощается в незнакомого близнеца и играет роль преступника, пока не выяснит все необходимые оперативные сведения.

Помимо того, что полицейские тут воздействуют на мирного и скромного гражданина методом не убеждения, но шантажа и насилия, у "Сутенера" имеется еще одно существенное отличие от советских "Джентльменов удачи", при очевидном и, надо сказать, подозрительном сходстве во всех ключевых деталях сюжета вплоть до того, что героя обучают бандитскому жаргону (но только не на уровне "редиска" и "моргалы выколю", а более продвинутому варианту). Пафос благодушных "Джентльменов" состоял в том, что, если не брать законченных отморозков, то в любом бандите, только покопайся и найди правильный педагогический подход, обнаружится нормальный парень, способный стать "здоровым членом общества". Куда более трезвый и циничный французский опус настаивает на обратном: плох тот офис-менеджер, который не мечтает сорвать миллионный куш, перестрелять конкурентов и завалиться с телками на пляже в Майами. Что с героем "Сутенера", а также с его братом-близнецом (Хосе Гарсия), и происходит - то есть закон побоку, но семейные ценности все же торжествуют, хотя и в мафиозном их варианте. Линия семейная в "Сутенере" вообще самая забавная - благодаря героини Кармен Мауры, которая играет мать близнецов (а всего у нее 13 детей, и брошеный был как раз 13-м - потому она от него и избавилась, не ожидала двойни): настоящая такая мультяшная атаманша.
маски

"Поздние соседи" по И.Б.Зингеру, "Каммершпиле", Мюнхен, реж. Алвис Херманис ("NET")

Две истории - два стариковских дуэта (каждый - с участием третьего персонажа-"вестника") - разыгрываются в разных декорациях и основаны на сюжетно самостоятельных новеллах Зингера. Одна из них, "Поздняя любовь", настолько популярна, что в настоящий момент на московских сценах идут одновременно две ее инсценировки - в филиале Театра им. Пушкина и на Малой Бронной, рассказывает о еврейском старике, который, трижды овдовев, доживал в одиночестве, пока не встретил еврейскую старушку, которая, однако, вскоре покончила с собой. Другая, "Сеанс", менее известная - про двух других еврейских старичков, один прежде проповедовал философию космического эротизма, другая на дому практикует спиритуализм, оба шарлатаны и понимают это, однако ничего кроме у них в жизни все равно не осталось. Из замечательно написанных, но внешне несложных новелл Херманис вытаскивает такие вещи, что можно только руками развести от изумления.

Если недавняя его "Вечеринка на кладбище" была исполнена в минималистском духе, то "Поздние соседи" внешне ближе к формату "Сони". Херманис добивается парадоксального соединения предельного бытового и физиологического натурализма (в обстановке квартиры, в поведении персонажей) с предельной же театральной условностью. В "Поздних соседях", как и в "Соне", актеры существуют параллельно в дух измерениях, одновременно и перевоплощаясь в своих персонажей, и сохраняя дистанцию между ними, за счет того, что произносят не только собственные реплики, но и авторский текст. Первое действие, по "Поздней любви", делится на три части, в том числе и чисто формально - первая вписана в обстановку квартиры Гарри, где он, едва передвигая ноги, поминутно таскается в туалет, пердит (но у Херманиса в спектаклях и пердят как-то изящно, не мерзко), жрет корнфлейкс, рассыпая его по полу, пьет странный коктейль из молока, разбавленного кока-колой, заодно проверяет, целы ли деньги в пачке из-под хлопьев, смотрит по черно-белому телевизору "Тома и Джерри", прохлаждается, отклячив дряблую задницу поглубже в раскрытый холодильник. Неожиданно появляется новая соседка, Этель, миловидная и моложавая для своих неюных лет особа, ветреная и кокетливая, увлекает его к себе, и тут, во второй части, пространство расширяется - буквально, выходят рабочие сцены, снимают и уносят стенки-перегородки, и квартиры персонажей объединяются, а кровать Гарри на какой-то момент становится для них общей, на ней старички, как дети, прыгают, бросаясь корнфлейксом и обувью. Но после проведенной в бешеном темпе, искрометной и гротескной дуэтной сцены Гарри возвращается к себе - и узнает, что Этель покончила с собой. Пространство снова сворачивается и замыкается, время опять замедляется. Гарри покрепче запирает двери - входную и на балкон, ложится обратно в свою кровать, и только записка Этель, а еще туфля, в предыдущей сцене брошеная на его половину, напоминает о том, что их встреча не была сном.

Второе действие начинается с того, что рабочие сцены, опять-таки, выходят и снимают дверцы со шкафов, выставленных прямо по авансцене, и внутри шкафов, целой галереи разных шкафов, шифоньеров, буфетов и т.п., за дверцами обнаруживается квартирка Лотти Копицкой, больше похожая на лавку старьевщика или на салон домашней магии. Приятель Копицкой, вдовец Калишер, потерявший в Польше и семью, и любовницу Нелли, делает вид, что верит, будто Копицкая вызывает дух его возлюбленной - хотя прекрасно понимает, что "привидение" - подстава. И все-таки, случайно столкнувшись с "призраком" в темном коридоре, он, не сумев удержаться, обмочился в штаны (но у Херманиса в спектаклях и в штаны мочатся как-то изящно, не противно). Миссис Копицкая достает из чемодана под кроватью огромные, на много размеров больше, штаны своего покойного мужа. Собственно, сюжет новеллы-анекдота на этом исчерпывается.

Обе "Поздние любви", что идут на сценах Москвы, по жанру - мелодрамы. Херманис же поставил трагикомедию, которая во втором действии переходит в философский фарс. Комизм ситуации обострен в том числе и за счет физиологических подробностей стариковского житья-бытья, а в "Сеансе" доведен до карикатуры. И одновременно режиссер выводит это житье-бытье персонажей Зингера, старых пердунов и ссыкунов, из их квартир-шкафов в такой запредельный космос, что провести грань между анекдотом и мистерией оказывается невозможно, тленное и вечное одинаково зримы и даже ощутимы, материальны, смерть и бессмертие неразрывны, а шарлатанские теории и практики, основанные на бесхитростном жульничестве, все равно не сводят человеческую жизнь, долгую ли, короткую ли, к примитивной физиологии.

У Эмили Дикинсон есть короткое стихотворение, которое, кажется, не только в связи с "Поздними соседями", но и с другими, со многими спектаклями Херманиса разных лет, от "Сони" до "Вечеринки на кладбище", уместно вспомнить:

Death is a Dialogue between
The Spirit and the Dust.
"Dissolve" says Death,
The Spirit "Sir
I have another Trust" -

Death doubts it -
Argues from the Ground -
The Spirit turns away
Just laying off for evidence
An Overcoat of Clay -

В конце первого действия "Поздних соседей" Гарри, вновь замыкаясь и даже, в нарушение заведенного распорядка, не спускаясь на улицу за газетой, задается вопросом, зачем люди живут и зачем умирают. В конце второго действия, где речь идет уже совсем про других персонажей, этот вопрос получает ответ простой и ясный, как в детском саду, когда, не знаю как сейчас, а во времена моего детства на любое неуместное "зачем?" говорили: "за шкафом".