November 22nd, 2010

маски

"Обыкновенное чудо" Г.Гладкова-Ю.Кима, реж. Иван Поповски

Надо же было дождаться первого снега, чтобы пошлепать в бывший "Норд-Ост" (прогулка не для зимы, хотя для бешеной собаки, понятно, сорок верст - не крюк), который все уже посмотрели месяц назад. Да еще попасть на представление, которое едва не сорвалось - обычно формулировку "по техническим причинам" используют как эвфемизм, но в данном случае действительно одна из вращающихся ширм сначала поворачивалась со страшным скрипом, а потом и вовсе застопорилась - дали занавес, вышел Поповски и остановил спектакль. Через несколько минут действие продолжилось - уже без ширмы, ее просто убрали и декорация, без того перегруженная, ничего не потеряла от этого, но конечно, подобные форс-мажоры "позитива" не добавляют, а про "Обыкновенное чудо" и так слова доброго не услышишь, плюются все, от бабок до критиков.

Может, действительно стоило подождать несколько недель после премьеры, пока спектакль примет более-менее завершенную форму, но мне он совсем уж отталкивающим, при всех очевидных недостатках, не показался. Один из самых заметных минусов - несовершенный даже по стандартам русскоязычного мюзикла вокал большинства исполнителей. Но ведь тут смотря с чем сравнивать, "Обыкновенное чудо" - не лучший, однако далеко не худший вариант, если говорить о музыкальном качестве исполнения, а по материалу явно выигрывает перед любыми конкурентами, при том что в мюзикле свой сольный вокальный номер имеет практически каждый персонаж, и жена волшебника, и премьер-министр, и трактирщик, и охотник, а эти мелодические темы, которые, в отличие от известных по захаровскому фильму, не на слуху, заметно проигрывают "хитовым". Сложная, интересная и вполне функциональная (технические неполадки не в счет) сценография, костюмы сами по себе - превосходно придуманные, вообще визуальное решение, при некоторой избыточности, радует глаз: на мантии короля - семейный фотоальбом с портретами предков, на головах придворных дам - прически и шляпки в виде птичьих клеток, тортов со свечками и воздушные шары, а у Эмилии - парик из распустившихся розовых бутонов; палач не расстается с "портативной" гильотиной и масса других режиссерско-художнических придумок, начиная с оживающих оленьих голов на трактирной стене и заканчивая пролетающим над сценой министром-администратором, отброшенным Медведем - разумеется, летит муляж, но ход настолько неожиданный, что в первую секунду этого не понимаешь.

По большому счету серьезная проблема у постановки одна, но фундаментальная, она не сводится к набору частных просчетов, а коренится в самой общей концепции режиссера, превратившего советскую интеллигентскую притчу в новогоднюю семейную сказку - то есть попытавшегося проделать это без потерь, что, как и следовало ожидать, невозможно.

Неблагодарно и некорректно сравнивать новый спектакль со старым телефильмом, но "Обыкновенное чудо" Марка Захарова предопределило восприятие пьесы Шварца не только в перспективе, но и в ретроспективе, полностью вытеснив из культурного обихода, скажем, более раннюю (1964) экранизацию Эраста Гарина которая официально провозглашена "неудачной", хотя я, например, никогда целиком ее не видел, только фрагменты в телепередачах, посвященных Гарину - фильм не показывают. И судя по тому, что в "трактирном" эпизоде спектакля на минуту появляется на плазменной панели в камине среди оцифрованного компьютерного пламени лицо Олега Янковского в образе Волшебника, что, несомненно, в первую очередь персональная дань артисту, но не только,Поповски и вся команда "Обыкновенного чуда" отдают себе отчет в значительности фильма Марка Захарова и сами так или иначе свой проект с ним соотносят, пусть и не по аналогии, а по контрасту. Связано это явно не только с качеством захаровского фильма, но и с точностью, безупречной адекватностью его подхода к материалу. У Захарова лирический и сатирический планы нигде не перекрывают друг друга, волшебство же подчеркнуто условно, театрально. Поповски же ставил именно "волшебную сказку" и акцентировал внимание на "чуде", в то время как Захаров - на "обыкновенном". С одной стороны, в спектакле все работает именно на эту идею, в том числе и роскошные, замысловатые костюмы с париками. С другой, стилистика диснеевского мюзикла для "Обыкновенного чуда" Шварца-Кима-Гладкова не годится совершенно, и то, что прекрасно на своем уровне работает, к примеру, в "Красавице и чудовище", в "Обыкновенном чуде", даже при некотором сюжетном с "Красавицей и чудовищем" сходстве, не прокатит ни за что. Потому и вполне зримые, казалось бы, достоинства постановки в конечном счете оборачиваются недостатками, работают против нее.

Волшебник при таком подходе кажется восторженным болваном, напыщенным и самодовольным, самодуром похлеще короля, а когда в финале начинает вопить "Чудо! Чудо!" - хочется спрятаться под кресло, до того это глупо и пошло; жена волшебника вышла безмозглой клушей;король в панталонах как будто забежал из провинцильного тюза - нарочито нелепая корона, сваливающаяся с его головы, у Захарова работала на "условность", подчеркивала ненатуральность сказочного элемента, его игровую природу, но Поповски старается играть всерьез и верить в сказки про королей, принцесс и заколдованных медведей, и его чудеса из диснеевского сундука вызывают лишь снисходительную усмешку в лучшем случае; Министра-администратора Виктор Добронравов настолько убедительно играет жалким и нелепым, что он, в отличие от своего киношного прототипа в исполнении Андрея Миронова, и не мерзок, и не гадок, и уж подавно не страшен - просто клоун да и только, вечно за все цепляется и падает, выпендривается и истерит, как ребенок капризный. Помимо Виктора Добронравова, в спектакле участвует Елена Чарквиани, и ей достаточно большой по российским меркам опыт работы в мюзикле также помогает придать Эмилии внутреннюю твердость и внешнюю динамику, которой так не хватает большинству других персонажей, начиная с волшебника и его жены, заканчивая трактирщиком и охотником. Составы наверняка сильно различаются, но мне, как показалось, повезло с Медведем и не повезло с Принцессой. Последняя очень скверно пела - ее голос буквально резал уши. Медведь, который в этом новогодне-семейном утреннике (а я смотрел спектакль днем, как и собирался) единственный, чей облик выбивается из общей мультяшно-конфетной стилистики свитером грубой вязки с горлом, джинсами и сапогами, был ничего - и по вокалу, и по пластике, хотя тоже недостаточно ярким.
маски

"Вишневый сад live", видеоинсталляция по мотивам спектакля Кристиана Смедса ("NET")

На фестивальной пресс-конференции про "Вишневый сад" говорилось особо, подчеркивалось, что это не просто запись спектакля, а совершенно самостоятельное произведение. Так и оказалось, но пожалуй, я бы предпочел запись. Некоторое представление о творчестве Смедса и, в частности, о его работе с пьесами Чехова имеется - в прошлом году на "Сезон Станиславского"привозили его "Чайку", где Аркадину играл Лембит Ульфсак:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1573811.html?mode=reply

А "Вишневый сад" - это проект, основанный на импровизации актеров, при содействии, конечно, режиссера, на тему пьесы Чехова, после двух недель репетиций, в обстановке Старой Дачи - некоего места под Вильнюсом, где сейчас престижно и находится президентская резиденция, а когда-то был дачный поселок, судя по всему, для "творческих работников" - об этом, по крайней мере, свидетельствует присутствие в интерьере обложек с фамилиями Высоцкого и Тарковского.

Про "Чайку" Смедса год назад было сказано, что спектакль о том, что "театр в каком-то смысле является посредником между Богом и зрителем". Из предуведомления к "видеоинсталляции" можно было уяснить что-то в том же духе - мол, проект навеян вопросами, как и зачем рождается современный театр. Вопрос заведомо риторический, но из увиденного возникает подозрение, что современный театр, в понимании Смедса по крайней мере, рождается от нечего делать и как бог на душу положит.

Оператор зафиксировал, как Аня и Петя катаются на велосипедах, а Яша возит Дуняшу в тележке по лесным тропинкам, но является ли это частью спектакля или репетиционного процесса, я не понял - скорее все-таки второе. 80-минутное видео в основном состоит из монологов актеров, исполняющих роли в "Вишневом саде", среди которых немало известных - это и Юозас Будрайтис, и актриса, которая, если я не обознался, играла у Смедса в "Грустных песнях из сердца Европы" по "Преступлению и наказанию" Достоевского - три года назад привозили на "NET":

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1025001.html?nc=6

Будрайтис, например, размышляет небезынтересно, отмечая, что, с одной стороны, природа "Вишневого сада" Чехова настолько зыбкая, что даже заглавие можно читать по-разному, с ударением на второй слог или, как подчеркивал Чехов в разговоре с Немировичем-Данченко, на первый, а с другой, это автобиографическая история о предстоящей смерти, и дата продажи "Вишневого сада", 22 августа, совпадает с датой кончины Тургенева. Свой монолог есть почти у каждого исполнителя и персонажа, только Раневская, которая (по случайности, как я уточнил) в титрах обозначена Равенской, как будто отсутствует, мельком появляясь лишь в самом конце - как бы подчеркивая (ну мне так потом объясняли), что это образ абстрактный, загадочный, присутствующий во всех остальных действующих лицах, но сам по себе неуловимый. А помимо "Вишневого сада", актеры говорят и о себе, о своей карьере, сравнивают условия советского времени и нынешние. Приводят в том числе примеры анекдотического характера - вроде того, как молодой режиссер признался бутафору, что не курит, и тот с ним четыре года потом не разговаривал, потому что некурящий режиссер - уже не режиссер.

Возможно, в формате документального фильма при всей необязательности подобного продукта это было бы по-своему любопытно, но жанр проекта обозначен как "инсталляция". Я, наверное, не все знаю доподлинно про инсталляции, но мне представляется, что инсталляция - произведение визуального, то бишь изобразительного искусства, создано ли оно на основе текста, театрального действа или музыки. В инсталляции "Вишневый сад" задействованы три экрана, планы на которых иногда продолжают друг друга, иногда дублируют, иногда работают по контрасту, но кроме этого, никаких особых собственно визуальных откровений тут нет. И самое главное - инсталляция, в этом ее специфика, лишена линейного времени, она не требует, чтобы ее воспринимали в полном объеме и в определенной последовательности элементов. К литовскому "Вишневому саду" это не имеет отношения - то есть на деле никакая это, даже чисто формально, не "инсталляция". А если все-таки настаивать, что инсталляция - в таком случае логичнее было бы представить ее в контексте других произведений аналогичного формата или сходной тематики, доступной для ознакомления в любое удобное время и при более удобномслучае. Но не собирать зрителей к определенному часу в театральном (пусть и не академическом) пространстве Актового зала.
маски

"Артур-3: Война двух миров" реж. Люк Бессон

Мне настолько не понравился первый фильм из цикла "Артур и минипуты"

http://users.livejournal.com/_arlekin_/846476.html?nc=3

что на второй я даже не ходил. Может, напрасно, потому что третий меня не то чтобы привел в восторг, но против ожидания порадовал, поскольку в нем я для себя нашел многое из того, чего мне так не хватило в первом. Прежде всего - юмор. Не бог весть какой, но "Война двух миров" определенно рассчитана не только на трехлеток и сделана с большой долей иронии, со всякими несвежими, но пока что срабатывающими приемчиками вроде пародии на "Звездные войны", "Войну миров" и прочие фантастические блокбастеры, а заодно, как мне показалось в сцене нашествия армии гигантских комаров на городок, и на традицию голливудских фильмов о Второй мировой войне, или шутливыми диалогами вроде того, как при вызволении Мракоса из-под дедушкиного фолианта минипуты обмениваются мнениями: "Тяжело... Что это?"-"Достоевский. Неподъемная вещь!" Но кроме этого "гарнира", основное дежурное блюдо тоже оказалось посвежее, чем раньше - прежде всего за счет соединения в одном сюжете двух миров, человеческого и минипутского, и, соответственно, совмещение анимационной компьютерной графики с игровым кино - тоже не бог весть какое открытие, но смотрится не в пример живее, чем первая серия. Урдалак, он же Ужасный У, нашел способ попать в мир людей и увеличить себя до трехметрового роста, а вытребовав у Арчибальда, дедушки Артура, снадобье, еще и создал армию гигантских комаров, вместе с которой напал на городок и учинил там погром. Но дед Арчибальд со своей стороны и Артур с Селенией и Барахлюшем - со своей смогли одолеть неприятеля и, уменьшенного до своих естественных миллиметровых размеров, запереть под стекло. Однако помимо конфликта добра и зла, помимо "войны миров" в фильме есть и другой конфликт - отцов и детей, также развивающийся в обеих планах. В человеческом это постоянное недопонимание Артура, увлеченного дедушкиными байками (как оказалось, правдивыми), и его отца, ограниченного рационалиста - в "Артуре-3" отец окончательно посрамлен, это фарсовый персонаж, который падает в обморок при столкновении с Урдалаком, которого принимает за дьявола; мать же Артура и вовсе чумичка, которая перестает различать реальность и фантазию, спокойно беседует с гигантским муравьем и ничему "чудесному" больше не удивляется. Но интереснее, что Ужасный У и его сын Мракос тоже друг друга не понимают, Мракос чувствует себя обделенным и брошеным, переходя наконец на сторону людей и минипутов в их борбе с Урдалаком. Мракос со своим жестким гребнем и прогнивший насквозь Урдалак еще и по визуальному решению очень эффектные персонажи, а в финале на титрах, когда Мракос становится рок-музыкантом и создает из монстров группу, он волей-неволей ассоциируется с победителями "Евровидения" финской группой "Лорди". С "Необыкновенными приключениями Карика и Вали" все это, конечно, по-прежнему не сравнить, но на уровень "Спайдервика" уже, пожалуй, тянет.
маски

"Так далеко, так близко" реж. Вим Вендерс, 1993

На Кинопоиске фильм обозначен как "Небо над Берлином-2" - видимо, под таким названием он выходил на диске (в прокате-то он в свое время не шел и идти не мог), и в сущности, это не только удобно, но и довольно точно отражает его содержание. Снова Берлин и снова ангелы, только стену сломали, Германия объединилась. Ангелы по-прежнему не имеют права вмешиваться в жизнь людей, но поймав на руки падающую девушку, Кассиель (Отто Зандер) нарушает это правило и превращается в человека. Из черно-белого все стало вокруг голубым и зеленым, но понадобились деньги на еду, поэтому бывший ангел, не без влияния демона-искусителя (Уиллем Дефо) начинает работать на криминального бизнесмена, чье прошлое еще более темно, чем настоящее, и даже чуть ли не компаньоном его становится, спасая его от более расторопных и жестоких конкурентов. При этом за его "земной" деятельностью наблюдают бывшие коллеги по небу, в том числе Питер Фальк и Настасья Кински. Последняя играет "ангелицу" Рафаэллу, к которой Кассиель обращается в своих монологах.

Сценарий "Неба над Берлином-2" создавался уже без участия Петера Хандке, и это очень заметно. То, что Вендерсу кажется поэтичным и глубокомысленным, на самом деле - плоско и пошло, и еще очень похоже на изыскания современных российских православных кинорежиссеров. Правда, Вендерсу нельзя отказать здесь в самоиронии, не слишком, правда, высокого пошиба - так, ангел, которого играет Питер Фальк, является туповатым охранникам в образе... Питера Фалька, известного им по сериалу про Коломбо, и таким образом обводит их вокруг пальца. Но присутствие Лу Рида и Михаила Горбачева в фильме уже не кажется смешным. А вот пространные и велеречивые рассуждения о предназначении человека (ведь ангел "вочеловечивается", чтобы влиять на человеческую жизнь - в этом же "предназначение") - кажутся. Но проблема на самом деле шире и она не сугубо стилистическая - со стилем-то у Вендерса на тот момент еще все в порядке было, это позднее он стал впадать в маразм. Просто те художники, для кого ангелы - не просто метафорические фигуры, но явления физической реальности (таким был Кесьлевский, такие еще, кажется, остались в польском кино), не показывают их "во плоти", они стремятся передать присутствие иной реальности в нашей обыденной другими, более тонкими средствами (ну это не относится к православному кино, разумеется - там не токмо ангелы, но и единороги в порядке вещей, а уж иконки с птичками - сколько угодно). Если же речь идет о метафоре, сколь угодно сложной (хотя у Вендерса она особой сложностью не отличается, наоборот - все слишком, даже нарочито примитивно), тогда неуместен пафос, а его в "Небе над Берлином-2" - выше крыши. Тут уместнее была бы не просто ирония, но эксцентрика, гротеск, как в "Догме" и в "Между ангелом и бесом", или специфическая, почти театральная условность, как в "Ангелах в Америке" по пьесе Тони Кушнера.
маски

Алексей Учитель в "Временно доступен"

Понятно, что говоря недавно в "На ночь глядя" о том, что в Москве и Петербурге могут подойти и ни с того ни с сего стукнуть по голове -

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1832110.html?nc=6

Учитель имел вполне конкретный случай, с ним самим произошедший. Бермана и Жандарева с их возвышенным образом мыслей он не стал травмировать жестокой конкретикой, а с Губиным и Дибровым поделился, как на него напала банда подростков, предположительно наркоманов, и с помощью прохожих он едва отбился, а потом выяснилось, что другим жертвам повезло меньше. Но поразительно, что Учителю этот урок не пошел впрок: "Все равно я приверженец того, что мне всех жалко". И не только по жизни - в творчестве тоже: "Чтобы сидящие в зале не видели для себя врагов". То есть сколько еврея-интеллигента не бей - а он все равно будет считать, что сам виноват. Но тогда пора бы им уже перестать удивляться, что русские их били, бьют и будут бить, пока не перебьют всех без остатка.
маски

"Я к вам никогда не вернусь" реж. Гарольд Стрелков, 2002

Театральная уборщица-алкоголичка (Елена Бутенко) тащится от Вертинского, и забывшись пьяным сном, встречается с ним (воплотившимся в образе Дениса Суханова, размалеванного под клоуна и говорящего нарочито картаво "шарман" и "мон амур"), тот лишний раз ее подпаивает с вполне определенными намерениями, мешая пиво с ромом, а сам слизывает с руки порошок, под спецовкой уборщицы обнаруживаются, один за другим, сомнительной роскоши наряды, и вместе они, отвратительно кривляясь, пляшут под танцевальные ремиксы на песни Вертинского (вокал - Бутенко, хотя Суханов иногда и просто открывает рот под его старые записи).

Зрелище с первых кадров и чем дальше, тем больше вызывает такую оторопь, что поначалу не понимаешь - может, это дурная шутка какая-то? Ну нельзя же всерьез считать "приношением Вертинскому" (чье творчество, положа руку на сердце, тоже может вызывать вопросы - но все-таки другого рода и уровня) эдакую пошлейшую разлюли-малину, на отвратном самодеятельном уровне известными и вроде бы хорошими артистами исполненную? Но шутка, растянутая на полтора часа - уже в любом случае не шутка, а артисты и режиссер, похоже, изначально подошли к делу всерьез. Нет, ну бывают у всех неудачи - но тогда этот опус следовало бы запрятать подальше. А его показывают в рубрике "золотая коллекция телетеатра" на канале "Культура", стало быть, по теперешним стандартам "православной духовности" таков образец вкуса и пример уважительного отношения к культурному, блин, наследию.
маски

"Внутри себя я танцую" реж. Дэмиен О'Доннелл, 2004

Фильмы с участием персонажей физически и психически неполноценных, даже самые талантливые и тонкие, неизбежно грешат спекуляцией на сентиментальных чувствах и "правозащитной" демагогией. Ирландско-французский "Внутри себя я танцую" не исключение, но меня он сразу увлек настолько, что я и на рекламные паузы не переключался с СТС - тем более, что у этого во многих отношениях весьма продвинутого телеканала есть гнусная практика делать рекламные блоки непредсказуемо разной длины и пускать из с неровными интервалами (то есть понятно, зачем - чтобы смотрели, суки, и рекламу тоже, не отрываясь; и как видно, идея себя оправдывает, в моем случае тоже).

Прежде всего, конечно, меня привлек Джеймс МакЭвой - я не сразу поверил, что это он, то есть вроде он, но совсем молодой и в непривычном образе, а впрочем, как любой настоящий артист, он всегда разный. Его партнер по фильму - Стивен Робертсон, не так известен, снимался в заметных фильмах - в "Золотом веке", в "Царстве небесном" и в телесериале "Тэсс" вместе с Эдди Редмейном, в "Мальчики возвращаются", каким-то чудом попавшем в кинопрокат - но не особенно по ним запомнился. Робертсон еще моложе МакЭвоя - один 1980-го г.р., другой 1979-го, а в 2004 обоим лет по 25, и персонажи их - не просто инвалиды, но молодые инвалиды.

Майкл (Робертсон) парализован с детства, почти не говорит, а только мычит, но может кое-как двигать руками, и единственный, кто понимает его речь - это Рори (МакЭвой), но он едва шевелит пальцем, управляющим каталкой, и самостоятельно не может двинуть даже головой, зато с речью у него все в порядке. Майкл смирился со своим статусом, Рори, крашеный блондин с серьгой в носу на инвалидной каталке, наоборот, несмотря на свои "ограниченные возможности", стремится к самостоятельности, подает заявки на пособие по отдельному проживанию, но их неизменно отклоняют, оставляя его в спец-пансионе, считая, что к самостоятельной жизни Рори не готов. Он действительно не слишком ответственный, эгоистичный, склонен к эскападам вплоть до хулиганства - во многом это определяется пониманием, что с его диагнозом долго не живут, и в финале Рори умирает. Но благодаря опыту общения с ним, в том числе болезненному, Майкл обретает вкус к свободе и получает возможность продолжить самостоятельную жизнь. Естественно, в фильме присутствует и мелодраматическая линия в специфическом, с учетом особенностей персонажей, варианте - Майкл и Рори нанимают в помощницы девушку из супермаркета, и Майкл в нее влюбляется, Рори тоже испытывает к ней симпатию, но смотрит на жизнь более трезво - и более цинично, предостерегает приятеля от разочарования.

Ситуация "Внутри себя я танцую" отчасти напоминает "Великана" с Рори Калкиным, но там герои были подростками, с соответствующими проблемами. "Внутри себя я танцую" - фильм про взрослых людей, и спрос с них тоже как со взрослых. Этим картина выделяется из ряда множества подобных. В ней много традиционных моментов - это и отношение окружающих (снисходительно-презрительное), в том числе родителей (у обоих - отцы, но отец Рори навещает его, хотя ничего не может предложить, кроме банки пива, а отец Майкла - преуспевающий юрист, бросил сына ребенком, и Майклу стоит большого напряжения обратиться к нему с просьбой помочь найти жилье - Рори помогает ему прибегнуть к шантажу). В то же время есть и обратная сторона проблемы - герои зачастую, и в особенности хитрый самолюбимый Рори, используют свой статус в корыстных и неблаговидных целях, спекулируют на своей болезни. Процесс социализации их, таким образом, представляется двусторонним - не только цивилизованное общество должно идти навстречу, но и сами инвалиды прежде всего должны отказаться от иждивенческих притязаний, если рассчитывают на полноценное уважение, а не просто на жалость.
И как ни странно, подобная тематика наиболее удачно реализуется в жанровом, коммерческом кино - в мелодрамах, в комедиях. Тогда как в артхаусных кинопроектах, да еще с участием реальных инвалидов, все как правило сводится к демонстрации пошлости и уродства под видом "толерантности" и "гуманизма".

Кроме всего прочего, история каждого и героев получает в фильме и дополнительное "культурологическое" измерение через киноассоциации, возникающие в диалогах: образ и история Рори соотносится, во многом, конечно, иронически, с "Доктором Стрейнджлавом" Кубрика, что добавляет герою внутренней противоречивости, а Майкла - с Шанси из "Садовника" по повести Ежи Косинского, и случайно или нет, но в обоих упомянутых картинах снимался Питер Селлерс.
маски

"Смирительная рубашка" реж. Уильям Кастл, 1964

Одно перечисление названий из фильмографии Кастла дает представление о главном направлении его творчества: "Звоночек" (это в 1959-м, за полвека до "Звонка"!), "Мрак", "Дом ночных призраков", "13 призраков", "Со склонностью к убийству", "13 напуганных девочек", "Приходящий по ночам", "Я видел, что ты делал", "Старый мрачный дом" и т.п., а также он значится продюсером "Ребенка Розмари". Сценарист Роберт Блох - также классик кинотриллера, соавтор Хичкока и, если не ошибаюсь, сочинитель "Психо". "Смирительная рубашка" с "Психо" имеет много общего, только в кадре мелькает не огромный нож, а здоровенный топор. Когда-то Люси Харбин застала молодого мужа с любовницей в своей постели и на глазах у маленькой дочери Келли зарубила обоих, после чего попала в психушку, откуда вышла только через двадцать лет. И как раз подгадала к помолвке дочери, которая собирается выйти замуж за богатого красавца, чьи родители, понятно, не в восторге от такой перспективы. Но едва Люси возвращается домой, начинают происходить убийства - и снова с помощью топора, погибает психиатр, приехавший к недавней пациентке, потом работник фермы, а затем и отец жениха.

Самое поразительное в этих старомодных триллерах, что они при всем кажущемся схематизме и наивности, доходящей часто до абсурда, куда менее предсказуемы, чем их современные навороченные аналоги. Я, например, понимая, что виновата не героиня Джоан Кроуфорд (замечательная актриса - и потрясающая работа гримера, стоит добавить, ведь компьютерных эффектов тогда не было, все вручную прямо на лице рисовали!), подозревал жениха. А оказалось, что топором орудовала невеста! Ставшая в детстве свидетельницей убийства матерью отца и его сожительницы, Келли росла как ни в чем не бывало, но психика ее была безнадежно повреждена, и когда мать вышла из больницы, она решила убрать родителей жениха, чтобы не помешали свадьбе, а убийства свалить на "больную" мать, для чего, с одной стороны, нарочно подбрасывала ей всякие "приветы" из прошлого, а с другой, наряжалась в ее одежду и парик, чтобы в убийстве проще было обвинить Люси. Ну все эти мотивы тоже знакомы по "Психо".