November 21st, 2010

маски

Пьер-Лоран Эмар в КЗЧ, НФОР, дир. Михаил Агрест

У меня в запасе был всего час до спектакля, начинавшегося в восемь, но я правильно рассчитал, что фортепианный концерт Равеля должны играть в первом отделении - по всем правилам только так. Но прежде пришлось выслушать еще и приторную, заунывную сюиту Форе "Пелеас и Мелизанда" - впрочем, в приличном исполнении НФОРа. А вот "леворучный" 2-й концерт Равеля мне показался грубоватым, причем, как ни печально, тон задавал солист. Эмар вроде бы считается лучшим во Франции "мессианистом", и на следующий день в сольном концерте он, помимо опять-таки Равеля, будет играть и Мессиана. Но в оркестре он постоянно "тонул", разве что предфинальная каденция прозвучала нормально - или я как-то особенно неудачно сидел? Может, все так и надо, но Равеля играют часто, и совсем недавно тот же концерт в том же КЗЧ Александр Таро (с Синайским) - тоже француз и тоже не из великих, но все-таки его вариант меня устроил больше. То есть Эмар - это, безусловно, неплохо - но не блестяще, как я ожидал. Я даже, опаздывая сильно, досидел до последних аплодисментов в надежде, что, может быть, на бис пианист сыграет сольно и станет понятно, что к чему - но он не сыграл. А по впечатлениям от его игры с оркестром сольник я, пожалуй, пропущу без особого сожаления.
маски

"Танец Дели" И.Вырыпаева, Театр "Народовы", Польша, реж. Иван Вырыпаев ("NET")

Вырыпаев с польским акцентом - это совсем уже не новость. Причем еще до появления на горизонте Каролины Грушки в рамках почившего ныне фестиваля "Новая драма" на сцене театра.Док можно было увидеть польский кукольный (!) спектакль "Сны" по его текстам - сами тексты, правда, на тот момент показались мне редкостно убогими, но зрелище произвело неизгладимое впечатление:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/694178.html?mode=reply

Не знаю, настолько ли качественно отличается литературная основа "Танца Дели" и "Снов" или мои собственные взгляды так сильно изменились за четыре года, но при том, что я снова и совершенно бессознательно отметил структурно-композиционной сходство (возможно, что и невольное для сочинителя) вырыпаевской пьесы с драматургией Беккета, этот спектакль я воспринимал абсолютно иначе, уже со второй части - в состоянии, близком к эйфории.

Всего "частей" в "Танце Дели" семь, хотя автор настаивает, что это "семь одноактных пьес", объединенных общим местом действия (приемным покоем больницы) и кругом сквозных персонажей, но сюжетно самодостаточных. Для пущей убедительности каждый (правда, этот принцип не строго соблюдается ближе к концу) эпизод "отбивается" выходом артистов на поклон в финале "пьесы", подчеркнуто медленным и старомодным занавесом, и даже записаннными на фонограмму зрительскими аплодисментами, хотя с каждой следующей "пьесой" настоящие, живые овации все вернее заглушают фонограммные. И чем навязчивее Вырыпаев "убеждает", что играется семь маленьких пьес, а не одна большая, тем меньше ему веры - к чему он, собственно, и стремится на самом деле. Дополнительный стереоэффект возникает при просмотре в наушниках, из которых поверх польской речи актеров слушаешь русскоязычный первоисточник в исполнении автора - разумеется, интонационно ничего общего со спектаклем не имеющий.

Семь "пьес" представляют собой вариации на одну тему, в которой выделяются несколько мотивов - и все они так или иначе развиваются в каждом последующем "приведении темы". Соответственно и в сценическом воплощении пространства за старомодным занавесом меняется, оставаясь неизменным - в приемном покое больницы перемещаются в перерывах между "пьесами" предметы мебели, но, за исключением финальной, седьмой "пьесы", которая разыгрывается перед закрытым занавесом, разница не бросается в глаза, хотя из сюжетов, разыгранных как будто в параллельных реальностях, понятно, что события в разных пьесах относятся к разному времени и реализуют различный расклад между стабильным набором персонажей.

В этом наборе - умирающая от рака женщина; девушка Катя, ее дочь; парень Андрей возлюбленный Кати, разрывающийся между ней и женой с двумя детьми; подруга матери и дочери Лера, балетный критик; жена Андрея (появляется только в 7-й "пьесе"); медсестра, за мзду сообщающая раньше положеного срока о состоянии, то есть о смерти, пациентов их родственникам. Каждая "пьеса" имеет собственный подзаголовок, вполне абстрактый и либо трудный для разгадки, либо не подлежащий таковой - еще одна "обманка". И в каждой сюжетно-характерологический расклад при точном повторении или варьировании отдельных реплик и монологов меняется, иногда на прямо противоположный. В одном из вариантов умирает от рака мать, в другом - жена Андрея травится, узнав об измене, в третьем "жертвой" безжалостного драматурга становится совсем уж ни в чем не повинная Лера, балетный критик - перечисляю не по хронологии следования эпизодов. Корыстолюбивая медсестра в финальной, седьмой "пьесе" неожиданно оказывается бескорыстной. Андрей либо предпочитает остаться с женой, либо готов уйти к Кате и т.д.

Разговоры в приемной тем не менее неизменно вращаются вокруг Танца Дели. Катя придумала этот танец в Дели, где-то на рынке, среди гниющих мясных туш и всеобщей нищеты, воровства и уродства, этот танец - средоточие чистой красоты, и не столько внешней, сколько душевной, это воплощенный в движении тела способ примирения с собой, с окружающими, с Вселенной, наполненной страданиями.

Но что меня в "Танце Дели" по-настоящему подкупило - не ее вторичный, хотя и симпатичный по-своему философизм, но ироническая дистанция по отношению к нему, в которой, по счастью, находится место и элементам сатиры, которые превращают текст, при всем изяществе и изощренности композиционной конструкциии представляющий собой внешне набор ординарных интеллигентских благоглупостей, в достаточно жесткую, оригинальную и местами ну просто очень смешную на такие благоглупости пародию. Сатирическая "линия" связана в первую очередь с образом балетного критика Леры, немолодой дамы. В одной из "пьес" оказывается, что она умерла два года назад (работа с временем и пространством у Вырыпаева в "Танце Дели" заслуживает отдельного разговора, для которого хорошо бы иметь под рукой текст в печатном виде - но даже по поверхностному ощущению такого виртуозного владения формой я не замечал ни за каким ныне живущим и творящим драматургом, не считая, конечно, Стоппарда, с "Отражениями" которого у Вырыпаева тоже имеются вольные или невольные переклички), но в предыдущей именно Лере отводится главная роль, или, коль скоро речь идет о "вариациях" - партия, в музыкальной терминологии. Она, размышляя о том, что лучше плохо прожить свою жизнь, чем хорошо - чужую, упоминает о танцевальном проекте, который на скотобойне поставил некий балетмейстер в знак протеста против войны в Ираке. Пошло, бездарно, фальшиво - так характеризует этот проект критикесса, но главное, что на возражение медсестры, так ли уж плохо сочувствовать иракцам, критикесса, в пояснение своей мысли о чужой и своей жизни, парирует: в интеллектуальном концепте нет сочувствия, это все фальшь и спекуляция. Такой же спекуляцией, и это, пожалуй, самый формально смелый момент пьесы, оказывается и постоянное, болезненное упоминание в качестве "последнего аргумента" Освенцима и еврейских детей, пущенных на мыло. Ключевой в этом, сатирическом плане, монолог Леры связан с напоминанием, что правозащитники слишком тщательно моют руки с мылом, руки от этого чище не становятся, а мыла требуется все больше. Мифический, умозрительный, фантасмагорический Танец Дели потому и невозможно описать, что он воплощает в себе все подлинное, не стороннее, наблюдательское, но включенное в процесс присутствие человека в Бытие, приятие Бытия - приятие благодарное и осознанное, основанное на понимании неизбежной смерти отдельного человека (этого или другого - в каждой из семи пьес по-разному) и неизменности, непрерывности жизни как таковой (что и делает "семь одноактных пьес" целостным произведением - литературным и в особенности театральным).

Таким образом пьеса о жизни и смерти, о выборе между чувством и долгом и все прочие "вечные", "универсальные" вопросы органично соединяются с актуальной сатирой на частные, но такие волнующие, например, лично меня явления в современной культуре и интеллектуальной жизни. Отнологическую проблематику и сатирический памфлет у Вырыпаева разграничить, разделить невозможно - и это пусть чисто формальная, но грандиозная его художественная победа, делающая "Танец Дели" произведением, ни на что не похожим, не имеющим аналогов - во всяком случае, известных мне.

Великолепные польские артисты (несколько лет назад я в Питере на сцене Александринки посмотрел "Иванова" Чехова в постановке Театра "Народовы" - посредственнейший был спектакль, и совершенно не ожидал такого уровне собственно исполнения от "Танца Дели"), вразрез с голосом Вырыпаева из наушников, работали в подчеркнуто условной, усиленно-театральной манере, что усугублялось музыкальным оформлением спектакля из оркестровок итальянских оперных арий и песен - "Вернись в Сорренто", "Паяцы", "Мадам Баттерфляй", "Турандот", и неожиданно, совсем под занавес прозвучавшим "My way", который в качестве "точки", музыкальной "тональности" используется очень часто, и последний яркий (и, увы, несчастливый) пример - "Турандот" Кости Богомолова, где та же песня мне показалась избыточной, излишне прямолинейной, у Вырыпаева же она попадает "в десятку".