November 19th, 2010

маски

"Три дня на побег" реж. Пол Хэггис

Что подвигло Хэггиса, одного из самых неординарных голливудских сценаристов, на создание римейка, пусть он сам объясняет в интервью. Для меня фамилия Хэггис, при всех поправках на его неизбежные лево-либеральные закидоны - своего рода "знак качества", так что я вправе ощущать себя обманутым.

Герой Рассела Кроу - настолько верный муж и хороший отец, что даже тошно делается. Жену посадили за убийство своей начальницы (которого она, конечно же, не совершала - убила какая-то женщина, и ее, конечно же, не нашли, а улики по несчастливому стечению обстоятельств указали на невиновную), и супруг, отчаявшись, замышляет побег. Для чего консультируется с опытным беглецом - эпизодическая роль Лайама Нисона - и тот за соответствующее вознаграждение дает ему несколько практических рекомендаций, настраивает психологически, а попутно сообщает, что после побега сам добровольно сдался, не вынес ожидания прихода копов. Но не было еще случая, чтобы герои Рассела Кроу сдавались добровольно. Да и на здоровье - хотя криминально-юридическая подоплека дела какая-то совсем уж дохлая, а в финале, когда спустя три года после преступления следователи чуть было не обнаруживают пуговицу, оторванную настоящей убийцей от плача невинной женщины и укатившуюся в канализацию, отдает опереткой - это не страшно, правдоподобие и достоверность - категории вне эстетики, жанровое кино на правдоподобии по определению не должно зацикливаться, а что касается достоверности, но я лично не знаю в мировом кинематографе образа более достоверного, чем Человек-Пингвин из бертоновского "Бэтмена". Проблема в том, что и сам герой, и все, что он делает, и, что особенно грустно, его уверенность в правоте своей и жены, его несгибаемость - совершенно неубедительны, и именно что художественно неубедительны. Этот человек - преподаватель литературы, и в фильме есть эпизод, где он своим студентам толкует о "Дон Кихоте", где мотив обостренного чувства справедливости и борьбы за нее сочетается с мотивом торжества иррационального. То, что гуманитарий-словесник оказывается способен взламывать, бегать и стрелять ради любви - мне это как раз нравится, то есть должно нравится, и плевать, что "так не бывает" (тем более, что бывает всякое, разве что как в "Скайлайне" - не бывает, и то, может, выглянешь завтра в окно - а там каракатицы железные по небу рассекают). В кино, во всяком случае, такое уже не раз бывало, и не только в интеллектуальном и артхаусном, хотя там - чаще всего, но и в жанровом, не слишком давно - в "Отважной" Нила Джордона, где героиня Джоди Фостер, почитав для вдохновения Эмили Дикинсон, отправилась на улицы мстить и убивать. Но немыслимо, что гуманитарий, филолог, специалист по "Дон Кихоту" - и именно такой, как он, в первую очередь - все это проделал, не усомнившись ни минуты в невиновности жены и в правильности своих поступков. Безусловно, для Хэггиса это момент принципиальный и полностью осознанный, оттого его просчет досаден вдвойне.

Три года мужик борется за жену юридическими средствами, три месяца готовит побег, а затем, когда выясняется, что через три дня ее переведут в другое место заключения, проворачивает все в ускоренном режиме. Представить интеллектуала-педагога вооруженным-взломщиком можно запросто, но допустить, что он при этом сможет полностью отключить мышление и действовать без оглядки, без какой-либо рефлексии - никогда. То есть, опять-таки, все можно, и это тоже - просто неинтересно. Такой персонаж в таких обстоятельствах - неинтересен, в этом проблема. И кино потому получилось - неинтересное, растянутая на два часа скучная сопливая фигня вышла. Ну и вообще Рассел Кроу-филолог - это нелепица какая-то.
маски

"Неотразимая Тамара" реж. Стивен Фрирз в "35 мм"

Смотрел фильм уже в режиме ежедневнего проката, но в рамках "Нового британского кино", где его недавно показывали, "Тамара" должна была производить впечатление всего самого "британского" и даже в узком смысле "английскогО", по крайней мере, как таковое представляется со стороны. Вдали от столичной суеты посреди живописных полей и лугов расположился пансион для писателей, который содержат супруги средних лет, муж - автор популярных детективов, жена - его верная и давняя помощница, она и хозяйство ведет, и за гостями ухаживает, и тексты супруга выправляет, и измены его раз за разом прощает. До тех пор, пока в деревню не возвращается после пластической операции Тамара Дрю - когда-то у нее был здоровенный нос, а теперь - аккуратненький такой носик. Тамара в свое время получила первый сексуальный опыт с местным парнем Энди, который вырос в мускулистого садовника, очень кстати завязавшего с курением травы; в писателя же она была влюблена безнадежно; а тут еще и встретила отвязного рокера, брошеного невстой - и стала его новой музой, к ужасу двух малолетних деревенских оторв, рок-фанаток, которые и закрутили целый клубок интриг, в результате которых детективщика насмерть затоптали коровы, напуганные лаем рокерской псины. Впрочем, сюжет, основанный на комиксах, в деталях пересказать невозможно и при желании. Пафос же картины, при всей ее шуточности, вполне серьезный - женщине не нужен ни писатель, ни музыкант, ей нужен мужчина. Едва овдовев, писательская жена уже готова связаться с недавним постояльцем, и снова литератором, написавшем книгу о Томасе Харди (о ком, как не о Харди, размышлять в британской глубинке?); а Тамара, получившая напоследок по носу, тоже не осталась с носом, а потеряв двух любовников (рокера и опять-таки детективщика, который и с ней успел замутить, через что и претерпел), довольствовалась садовником-дефлоратором. Тем более, что до того, как родители Тамары купили ее дом, он принадлежал семье Энди, и женившись на ней, он вернулся бы в родные пенаты.
маски

Выставка "Чехов" в Музее современной истории

Открытие пришлось на середину лета, когда я уезжал из Москвы, и сопровождалось даже не одним, а сразу несколькими, на разную публику, банкетами-фуршетами - как-никак кульминация чеховского года в Бахрушинском музее, но я все это пропустил, а потом, без банкета, вроде и смысла не было идти, хотя, конечно, все равно интересно до некоторой степени. Но в декабре выставка уже закрывается, и я подумал, что забегу по дороге сейчас, гляну, а то ведь и вовсе пропущу - тем более, что в рамках выставочного проекта проходят встречи с представителями чеховских музеев из разных других городов, в данном случае презентовали музей в украинских Сумах. Я, правда, пока добежал, уже вечер шел к концу, а потом мне надо было в театр уходить, так что едва успел чай попить с печеньем, но все-таки и выставку посмотрел попутно.

Хотя само определение "выставка" в данном случае крайне некорректно. "Чехов" в Музее современной истории - не экспозиция, но арт-объект, объемная и масштабная фотоинсталляция, единое и целостное произведение современного искусства, которое уместнее было бы установить на Винзаводе, к примеру, если уж в Бахрушинском и его филиалах для этого нет подходящих помещений. Галерея комнат со "стенами", на которых изображены виды, связанные с биографией Чехова, личной и творческой - приазовские степи, Баден-Баден, Лефортовский мост в Москве (тот, которым в Красные казармы ходил Вершинин, когда жил на Немецкой улице), особенно занятным мне показался закуток с приоткрытым мхатовским занавесом, за которым - отдельное пространство, имитирующее интерьеры Художественного театра; колонны, наполовину выкрашеные белым снизу, напоминают одновременно и стволы, покрытые известкой, и пароходные трубы. Все это по-своему интересно - но исключительно формой, не содержанием, при том что, разумеется, "фотообои" оснащены соответствующими этикетками. Пространство биографии Чехова реконструировано художественными средствами тонко, стильно, но результат реконструкции настолько самодостаточен, что Чехов здесь - не главный предмет внимания, а просто повод для эстетического высказывания.
маски

"Доктор Живаго" А.Журбина, Пермский театр драмы, реж. Борис Мильграм

Журбин - это музыкальный Церетели: если к собственно творческим результатам работы обоих еще можно относиться, мягко выражаясь, с разной степенью толерантности, то масштабы их присутствия в повседневном культурном обиходе ни с чем не сообразны и порой физически невыносимы, тем более, что тот и другой не любят ограничивать себя камерным форматом, Церетели непременно желает устанавливать повсюду монументы, Журбин вместо отдельных песен или миниатюр как с конвейера спускает крупноформатные музыкальные драмы, на классическом материале основанные. "Живаго" в Перми идет уже года три, в Москву спектакль привезли по случаю очередного юбилейного фестиваля Журбина, как до этого привозили его же "Униженных и оскорбленных". Я пермскую постановку "Униженных..." не видел - только вариант в театре Чихачева. Кстати говоря, чихачевцы во главе с худруком и музруком выдержали только два акта "Живаго" и во втором антракте без шума удалились. За что другое, а за это я их осуждать не стал бы, "Живаго" - испытание на выносливость.

И не за музыкою только дело, хотя музыка даже по журбинским стандартам какая-то совсем уж вторичная, но Журбин, в общем, всегда работает как стилизатор, и музыкальная драматургия "Доктора", построенная на вальсах, кадрилях, танго, романсах, маршах, сиротских песенках и т.п., в этом смысле для меня оказалась если не приемлемой, то ожидаемой. Но я слышал о пермских "Униженных и оскорбленных" вполне благожелательные отклики, и потому уровень спектакля как театрального действа меня просто подкосил. Сценическая машинерия - мощная, но малофункциональная: в первых двух актах - платформа на тросах в центре, пандусы по бокам и на заднем плане - коробка, имитирующая рождественский вертеп со сценкой поклонения волхов, в яме сидит оркестрик, в коробке же - бас-гитарист, и оттуда же выбегает время от времени артист с микрофоном, поющий монологи, приближенные по духу к рок-балладам, в то время как все остальные лабают себе обычный опереточный совок годов 50-60-х; в третьем акте сценографический расклад несколько меняется и на заднике возникает конструкция из перпендикулярно сплетенных реек; но неизменно хоровые номера, если они только не сопровождаются канканом швей и чечеткой, как в первом акте, или разухабистыми "народными" плясками в ушанках с коромыслами, как в начале третьего, решены в абсолютной статике, хор выстроен в линию и поет, как будто на пионерской поверке.

Впрочем, все проблемы спектакля начинаются с либретто. Операцией на "Докторе Живаго" Пастернака руководил драматург Михаил Бартенев, больших побед за которым и в его основной деятельности, детском театре, никогда не числились. А если он решается высказаться об истории, о России и т.д. - получается что-то совсем несусветное. В Москве идет его комедия "Куба - любовь моя", но это, по крайней мере, оригинальная пьеса, не подкопаешься. "Доктор Живаго", даром что по мотивам Пастернака - почти та же "Куба", только с пеСТНЯми. Даже зная сюжет романа и внимательно слушая подсказки, которые персонажи между делом, пока следующий музыкальный номер не успел сменить предыдущий, подбрасывают публике, разобраться в происходящем на сцене проблематично. Но авторы изначально не ставят перед собой задачи переложить на музыку содержание книги. Они предпочитают работать в столь популярном сегодня жанре "мистерии", для чего и нужен "вертеп", мотив "Поклонения волхвов" и позолоченные фигурки крупного рогатого скота в натуральную величину. Представление обрывается самоубийством Антипова-Стрельникова, после чего хор еще допоет припев вместе с Живаго - и все: линейный сюжет здесь не важен, поскольку в ритуале время не линейно, а циклично.

У Маяковского о революции была пьеса "Мистерия-буфф", "Живаго" Бартенева-Журбина на ту же тему - это "Мистерия-кич". Конечно, смотря с чем сравнивать. В феврале мне довелось послушать "Страсти по Живаго" Игоря Егикова, где сюжет Пастернака также переложили на ярмарочный стих типа ""Страшный суд на земле настал сейчас, / Час крылатых зверей апокалиптических, / Вы считаете, он не коснется вас, / К власти советской лояльных врачей практических?":

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1654921.html?nc=5

- но подобные вирши в своем уродстве хотя бы ни на что не похожи, по-своему ярки и, так или иначе, производят некоторое впечатление. Стихи, которые поют пермские артисты на мелодии, точнее, на ритмы (танго, вальс, марш...) Журбина - в тех редких случаях, когда слова по крайней мере удается разобрать - либо совсем невыразительны, либо вызывают легкое недоумение, как, например, строки "лучше быть вражьей пулей распятым, чем всегда пред тобой виноватым" - начинаешь поневоле думать, как это можно быть "пулей распятым". Или слушаешь "Ты меня никогда не любила, ты меня лишь немного жалела" - а слышишь через это "Ты меня никогда не забудешь, ты меня никогда не увидишь", и даже если в данном случае можно говорить о сознательной реминисценции к тексту Вознесенского (правда, к чему она тут - непонятно), все равно радости мало. Но, как говорил герой одной известной пьесы, "живут не для радости, а для совести", вот и "Доктор Живаго" - не развлекательный мюзикл, а высокодуховный, оттого, должно быть, через слова там твердят, то есть поют, что-нибудь вроде "о боже" или "господи, помилуй". Даже если речь идет о несчастной Ларе - то это звучит как "Лара, Лара - божий дар и божья кара". А коль скоро все так серьезно, и на уровне общей "мистериально-рождественской" концепции, и на уровне отдельных реплик - то до сюжета ли, до характеров ли? Да и не стоит оно того. В другом сочинении Журбина, "Чайке" на либретто Вадима Жука по мотивам, естественно, пьесы Чехова, Полина Андреевна поет: "Все женщины, все женщины, в конечном счете - бабы, а бабы любят докторов!" Ну вот и доктор Живаго - не исключение, аминь.