November 9th, 2010

маски

"1939", реж.С.Полякофф; "Удар", реж.Л.Хейманн; "Четыре льва" реж.К. Моррис, "Новое британское кино"

"Четыре льва" Кристофера Морриса - кинофарс о группе исламских террористов. Задумав устроить джихад, они открыто покупают нитрат серебра через интернет, ездят на сборы в пакистанские тренировочные лагеря и выступают на совместных пресс-конференциях с представителями властей, где последние еще и вынуждены оправдываться за недостаточную лояльность к мусульманам. При этом сами мусульмане ведут себя как недоумки и не могут договориться даже о том, в какую сторону следует кланяться при молитве. И все это, казалось бы, очень смело. Но не досмотрев фильм до конца, я остался с подозрением, что объект сатиры режиссера - не столько мусульманские ублюдки, сколько так называемые "ксенофобские стереотипы", наподобие того, что можно видеть в "Борате", где Коэн "смело" высмеивает лишь тех, кто точно не подкараулит за углом с ножиком в руках.

"Удар" Линди Хейманн - откровенно вторичное, хотя и по-своему добротное кино про двух девочек-подростков, фанаток известного футболиста. Когда объявляют о том, что их кумира перекупила сборная другой страны, две оторвы заманивают парня в вагончик брата одной из них и там некоторое время держат связанным. Кульминационный момент - когда тупорылая 15-летняя Николь обещает прострелить футболисту ногу из пистолета подружкиного брата, объясняя свое решение тем, что только став никем, как она, тот сможет быть вместе с ней. При этом почему-то предполагается, что футболист как совершеннолетний мужчина заведомо неправ, а 15-летние идиотки - невинные жертвы обмана. Хотя кто тут жертва - для меня даже не вопрос.

Полное оригинальное название фильма "1939" Стивена Полякоффа - "Glorious 39". Великолепная - прозвище главной героини Энн, приемной дочери пожилого аристократа, у которого после усыновления девочки народились и собственные дети, сын и дочь. Великолепным летом 1939 года, последним летом накануне войны, завязалась история, которая, как это сегодня чаще всего бывает с историями, отсылающими к тому периоду, вписана в современный "рамочный" сюжетный контекст: к двум весьма почтенным джентльменам, один из которых был в 1939-м неразумным младенцем, а другой 10-летним мальчишкой, приходит подросток с альбомом семейных фотографий и просит рассказать, что сталось с Энн. Та, рассказывают почтенные джентльмены, снималась до войны в кино, но в третьестепенных ролях, но стала жертвой заговора противников войны с Гитлером, во главе которых стоял ее приемный отец.

Таким образом и "внутренний", основной сюжет фильма распадается на несколько планов. С одной стороны, это политический триллер, медлительный, но затягивающий и увлекательный, с непременными убийствами свидетелей, шантажом госслужащих, слежкой и прочими делами. С другой - семейная драма, поскольку героиня, как она постепенно выясняет, противостоит членам собственной семьи, точнее, приемной семьи, но это проблема не только для нее, неродной отец не может избавиться от нее так же просто, как от остальных опасных свидетелей. Обе линии вписаны в антураж, как будто заимствованный из готического романа: развалины старинного замка, лабиринты подземелий, узница, замурованная на чердаке, отравленное питье, попытки выдать правду за последствия психического расстройства...

Признаться, меня поначалу фильм привлек в первую очередь участием одного из самых моих любимых актеров, Эдди Редмейна, и хотя кроме него в "1939" снимались и другие замечательные артисты (Ромола Гараи в главной роли, а также Джули Кристи, Кристофер Ли...), я был слегка разочарован, когда оказалось, что его роль тут - второстепенная, он играет Ральфа, брата Энн. Но, во-первых, постепенно значение этого персонажа возрастает, когда выясняется, что он из числа тех, кто стоит за убийствами. А во-вторых, фильм в целом оказывается не просто сложнее, чем можно подумать, но и оригинальнее, и актуальнее.

Мучительное переосмысление предвоенного опыта в современном британском кино, будь то "Остаток дня" или "Искушение", то и дело возвращает сегодняшнего зрителя (и читателя, коль скоро большинство подобных фильмов - экранизации, не знаю, как насчет "1939") в аристократические поместья, где за старомодной благопристойностью якобы вершились страшные дела. Но в отличие, скажем, от "Остатка дня", те, кто в "1939" намерены пойти на сделку с Гитлером - отнюдь не идейные нацисты и не германофилы, напротив, в их намерения входит сохранить свободу, демократию, цивилизацию. "Мир любой ценой" - это принцип, который в картие мало того, что оспаривается, здесь раскрывается обратная сторона такого рода "миротворчества". Недопустимость потакания злу, необходимость противодействия ему в самом зародыше - вот пафос "1939". Благодушие - уже предательство. И сегодня, когда, как и в конце 1930-х годов, вместо превентивных ударов по потенциальным агрессорам предлагается лишь бесконечная болтовня о "многополярном мире", дешевая оперетка международной дипломатии, беспомощость ряженых "миротворцев" - напоминание о том, как все было в прошлый раз, перед предыдущий мировой войной, да еще добротно, по старинке (даже чересчур, если говорить о "рамочном" сюжете, развязкой которого служит появление выжившей несмотря на заточение и отраву Энн, на каталке, но разумной и не лишенной дара речи) сделанным фильмом - уж точно не лишнее.
маски

"Комедия" И.Вырыпаева в театре "Практика", реж. Иван Вырыпаев

Хотя "Комедия" - это вторая часть трилогии "Исчезновение", а первой был "Июль", с "Июлем" я, откровенно говоря, связи не почувствовал, а вот про "Объяснить" вспомнил сразу:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1275441.html?nc=29

Только "Объяснить" был посвящен проблеме коммуникации и вышел на редкость бестолковым, а "Комедия", анализирующая природу смешного, местами достаточно забавна. Я, например, по-детски радуюсь, когда слышу что-то типа "Однажды патриарх Всея Руси решил попробовать ЛСД", но этим достоинства "Комедии" не ограничиваются. Исполнители, Валерий Караваев и Инна Сухорецкая (та самая Сухорецкая, из числа недавних "кудряшей", игравшая Дуню в "Станционном смотрителе" Вытоптова), по распространенной практике, выходят к микрофонам, честно предупреждая, что будут рассказывать несмешные анекдоты. Надо сказать, далеко не все из них такие уж несмешные сами по себе, хотя некоторые, помимо всего прочего, еще и представляют собой модернизированную версию хохм отнюдь не первой свежести. Но как никогда заслуживают серьезного внимания слова самого Вырыпаева в предуведомлении к постановке: "Спектакль про то, что нам нужно научиться отпускать комплексы и зажимы, извлекая смех из себя, а не из сюжета".
Понимая, что в анекдоте комический эффект обусловлен неожиданной развязкой, Вырыпаев строит микро-тексты, составляющие пьесы, соблюдая жанровую форму анекдота, его композиционную структуру с характерными приемами (повторами, градациями и т.п.), но либо снимает развязку вовсе, либо предлагает настолько неожиданную, что она, никак не вытекая логически из всего сказанного ранее, полностью ломает инерцию восприятия, таким образом смещая внимание с содержания анекдота на его структурную форму, а точнее, вписывая в готовые, устойчивые структуры содержание, которое чаще всего даже жаном анекдота не осваивается. Например, описание ситуации саммита, посвещенного общечеловеческим ценностям, где сначала обосрался собравший глав всех религий президент, а вслед за ним, из религиозной солидарности, и остальные собравшиеся, кроме одного - далее следует ремарка, что этим исключением мог бы стать иудей, но тогда не избежать упреков в антисемитизме, потому пусть уж будет кришнаит. Еще один характерный образец - анекдот про победный парад на Красной Площади, когда прилетевшие инопланетяне предупреждают о конце света и говорят, что готовы забрать с собой на тарелке человек пятнадцать, но только тех, кто объяснит, почему праздник 9 мая надо отменить, все отказываются, соглашается только один бывший эсесовец, и инопланетяне улетают, никого с собой не взяв. Понятно, что в обоих случаях, как и во многих других, острота затронутой темы сама по себе служит источником комического, парадокс же как основа формы анекдота оказывается мнимым, нарочито ущербным, лишенным смысла. То же происходит и с театральной формой, в которую Вырыпаев облекает свой текст, с демонстративно-наивной, пародийно-примитивной пластикой (хореография Олега Глушкова), с кричаще нелепыми костюмами (то Сухорецкая появляется с пластиковым крыльями бабочки, то оба исполнителя изображают конфеты МэндМс). И очень легко сказать, что даже если все это по-своему мило или, пускай, здорово, то это - не театр. Но как ни странно, именно это и есть - театр. Скорее уж тогда правомерно отказать тексту Вырыпаева в литературных достоинствах - совершенно не представляю, как его можно воспринимать, читая глазами. Но как театральное высказывание он звучит по меньшей мере внятно и, кажется, достигает задуманного эффекта.
маски

"Тоска" Дж.Пуччини, реж. Филипп Химмельман, запись 2007 года

Роскошь технического оснащения превращает оперный спектакль в подобие эстрадного шоу: подиум, на который словно наброшен полускомканный холст, огромный раскрытый глаз, плазменная панель в форме зрачка, и все это рядом с озером, куда в финале с плеском падает тело расстрелянного Каварадосси (Зоран Тодорович). В остальном, если оставить высокотехнологичный антураж в стороне - обычная современная постановка, с откровенными, насколько позволяет вкус умеренно продвинутых буржуа, сценами секса и насилия, с Тоской (Надя Михаэль) в брючном костюме поверх пеньюара, с клеткой-тюрьмой и томящимися в ней узниками, с камерами и мониторами видеонаблюдения, с массовыми расстрелами, с солистами, поющими в микрофоны, как артисты мюзиклов.
маски

"Жизнь по Джейн Остин" реж. Робин Суикорд, 2007

Несколько энтузиасток на общественных началах организуют "книжный клуб" по обсуждению романов Джейн Остин. К обсуждению предложены шесть книг, по числу участниц, среди которых - неунывающая шестикратная разведенка в поиске очередной любви всей жизни, женщина, оставленная мужем после двадцати лет брака, ее дочь-лесбиянка, мелахоличная училка и примкнувший к ним компьютерщик, увлеченный научной фантастикой, а за Джейн Остин взявшийся лишь потому, что запал на одну из дамочек, хотя та усиленно сватает его другой. Ординарная комедийная мелодрама осложняется тем, что в жизни всех героинь обнаруживаются параллели с содержанием обсуждаемых романов Джейн Остин - но это полдела. Намного интереснее, что при обсуждении героини выявляют и анализируют сквозные мотивы и образы прочитанных книг Остин, соединяя их таким образом в своего рода мета-текст.
маски

"ОХ!" М.Розовского в Театре "У Никитских ворот", реж. Марк Розовский

Пока мы с Настей, сидя на диванчике в ожидании фуршета, что-то царапали ручкой каждый на своей шпаргалке, к нам подошел сам Марк Григорьевич со словами: "Вообще-то я от критики ничего хорошего не жду..." Разуверять его мы не стали, но вообще-то критика от Розовского тоже ничего хорошего не ждет - а между прочим, снобизм никого не украшает, хотя безусловно, даже я, не будучи (ну или, во всяком случае, не считая себя) критиком, не всегда воспринимаю спектакли "У Никитских ворот" на ура. Однако про "ОХ!" могу совершенно искренне сказать - давно я с таким вниманием не ловил каждое слово со сцены, пусть и не каждое пойманное слово вызывало у меня однозначную реакцию. Начиная с заглавия - а у кому как, мне "ОХ!" напомнил, в первую очередь, про персонажа с такой фамилией одной из самых ярких и вместе с тем мрачных сатирических комедий 19 века, "Смерти Тарелкина" Сухово-Кобылина, а во вторую, вызвал ассоциации с более современным и заимствованным междометием "ОК!". Что касается первого пункта - к "Смерти Тарелкина" пьеса Розовского прямого отношения не имеет, но к жанру сатирической комедии - самое непосредственное. По поводу второго - ассоциация работает скорее "от противного", поскольку "ОХ" в данном случае - свидетельство неблагополучия, того, что далеко не все "ОК".

Если ближе к делу, "ОХ" - это аббревиатура, образованная от фамилий дух персонажей еще более известной сатирической комедии, нежели сухово-кобылинская, а именно - гоголевского "Ревизора": О - Осип, Х - Хлестаков. Два немолодых актера - Юрий и Валерий (в миру - Юрий Голубцов и Валерий Толков) некогда блистали в образах соответственно О и Х бессмертной комедии НВГ, а в новое время получили предложение от режиссера или, точнее, "модератора театрального продукта" Ольги (Ольга Лебедева играет, как выражается ее похожая в обтягивающем накладную подушку комбинезоне на Карлсона героиня, "блястяще"), которая от имени некоего фонда НОВЕЯН (от "новые веяния"), руководимого неким Белинским, поставить и сыграть спектакль-дуэт на основе выдернутой из "Ревизора" линии Осип-Хлестаков - денег дают немеряно, по "лимону" на брата (не уточняется, в какой валюте, но пусть в рублях - для звезд вчерашнего дня по любому немало), но, ясен пень, за продукт с учетом тех самых "новых веяний".

На заднике-ширме - крупный портрет Станиславского, у которого по мере того, как развивается "репетиционный процесс" проекта "ОХ", то пенсне свалится, то голова скособочится - и в самом деле, от иных "новых веяний" классику немудрено "ОХ...еть". Два актера пробуют повернуть гоголевский текст то так, то эдак, играть его замедленно и с пафосом или бешеной скороговоркой, представлять себя то подобием Счастливцева-Несчастливцева, то фриковатой гей-парой. "ОХ" - спектакль-памфлет, построенный на карикатуре и пародии, в том числе самопародии и самоиронии. В нем тема грани дозволенного и приемлемого в театральном искусстве соединяется с темой этического кодекса актера. Памфлет в чем-то очень точный и смешной, в чем-то наивный и, возможно, старомодный, а то и плоский. И в своем роде не первый - можно вспомнить "Счастливцева-Несчастливцева" Горина в Театре Сатиры, стоит также иметь в виду выпущенные к 95-летию Владимира Зельдина в Театре Армии "Танцы с учителем", пронизанные, на первый взгляд, тем же пафосом.

Однако Розовский, при всех возможных оговорках - уж точно не ретроград. И, с одной стороны, сфера его интересов узко-театральным миром не ограничивается, она шире и затрагивает болевые точки современного искусства в целом: у "модератора" Ольги ухажер и предполагаемый отец ее несуществующего ребенка - художник Кулек, прославившийся перформансом "Человек-сука" (аллюзия более чем очевидна), а "охая" на разные лады, герои между делом не забывают, в частности, и про строительство "ОХта-центра" - на сцене воздвигается пародийный "макет" стеклянного небоскреба, увенчанный горящей свечой. Достается пОХодя много кому - от Виталия Вульфа, смеяться над которым уже, пожалуй, грешно, но следует иметь в виду, что несколько лет назад Виталий Яковлевич публично выступил с неадекватными нападками персонально на Розовского в связи с "Делом о конокрадстве":

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1078536.html?nc=29

до Марины Давыдовой с обыгрыванием названия ее труда "Конец театральной эпохи". С другой стороны, в "ОХе" есть место и самопародии, и самоиронии. И если, взять хотя бы упомянутые "Танцы с учителем", в иных аналогичных случаях подвергнутому осмеянию "авангарду" противопоставлены глыбы традиций, то персонажи Розовского, не забывая обличать "новые веяния", всякий раз успевают поинтересоваться размером гонорара и ответить на очередной звонок с предложением по рекламной халтурке. Кроме того, пародийность экзерсисов на темы "Ревизора" у Розовского небеспредметна, и хотя необязательно дешифровать те или иные мотивы с точки зрения адресной карикатуры на ту или иную режиссерскую стилистику (Фокина или Серебренникова, к примеру), знание предмета налицо. Финал спектакля - фарсово-капустнический диалог Пушкина и Гоголя. Театр "У Никитских ворот", равноудаленный от Гоголевского бульвара и Пушкинской площади с их соответствующими монументами, устами оживших памятников подводит итог несостоявшегося проекта, каждый из участников которого тем не менее получил по обещанному лимону - не "зеленому" и даже не "деревянному", а обыкновенному, желтому, к чаю.

Я со своей стороны пафос или, мягче выражаясь, опасения Розовского, в должной мере не разделяю, и более того, т.н. "традиции" вызывают у меня еще большую усмешку - не так давно мне на юбилее Джигарханяна довелось выслушать проникновенное выступление Татьяны Васильевны Дорониной о "единственно верном реалистическом методе в искусстве", и вот уж где только охать остается. Но Розовский, во всяком случае, никогда не говорит, и "ОХ!" - не исключение, о "единственно верном", оставляя пространство для дискуссии и для критики, даже если сам не ждет от нее ничего хорошего.
маски

Наталья Душкина в "Школе злословия"

Не уверен, что дамочка с до такой степени ярко выраженными последствиями неудачной пластики лица имеет моральное право высказываться о сохранении исторического архитектурного облика городов, даже при наличии соответствующих степеней и званий. Программа, однако, ценна тем, что это первый вышедший в эфир выпуск "ШЗ" из снятых явно уже после отставки Лужкова, что в контексте архитектурной проблематики показательно вдвойне. И еще более показательно, что героиня продолжает в связи, скажем, с Манежной площадью говорить о "консьюмеризме под стенами Кремля" - лишнее напоминание, что при любых обстоятельствах еврей-интеллигент по части мракобесия даст сто очков вперед самому фанатичному православному фашисту, и дай интеллигентам волю, сами они жили бы в грамотно отреставрированных палатах, доставшимся им от обласканных товарищем Сталиным дедушек (попав в студию к Смирновой и Толстой, Душкина оказалась среди своих, и с упоением говорила о дедушкином Детском мире - но, конечно, не о том, что на месте Детского мира находилось в более "исторические" времена), а всем прочим достались бы курные избы, причем из своих палат интеллигенты строгим архнадзором следили бы, чтобы в избах не было ни центрального отопления, ни электричества, ни газопровода - ничего, что могло бы причинить ущерб культурному наследию и нарушить сложившийся исторический облик. Необычайно трогательно звучали как положительные примеры Душкиной о сохранении деревянных построек в Томске ("конечно, не обошлось без отселения людей, но..."), так и едкие замечания Татьяны Никитичны насчет того, как ее сестра купила избу и содрала обои, а соседи пришли и удивились, потому что они-то все обделали пластиком, "чтоб чистенько было" - с трудом представляю графинюшку в избе без обоев. Самое же забавное - как интеллигентский снобизм и интеллигентское ханжество сочетаются с неизбывным интеллигентским, несмотря ни на что, народолюбием, и тут риторика обеих сторон "ШЗ" сродни зюгановской: мол, "они" (теперь уже говорят конкретно - Лужков с Батуриной) "здесь" наворовали и, заработав на разрушении "нашего" наследия, "там" напокупали исторических сооружений, инвестировав "туда" награбленное - с той разницей, что православные фашисты адресуют обвинения евреям-олигархам, а интеллигенты определяют виновных как "деревенских бандитов".