October 25th, 2010

маски

"Константин Райкин. Вечер с Достоевским" в "Сатириконе", реж. Валерий Фокин

Первая часть полуторачасового без антракта представления построена в формате, что называется, "эстрадного спектакля". Из зала выбегает актер-звезда, он же худрук театра Константин Райкин, в пиджаке, с букетом свежеврученных цветов, требует вазочку под букет, мебель, свет - все это на авансцене, в присутствии ансамбля музыкантов, на фоне "пожарной" выгородки, продолжающей обшивку стен зрительного зала. Затем раскрывает книгу, делает вид, что зачитался, просит микрофон и в микрофон произносит часть монолога, как бы примеряя прямую речь рассказчика повести на себя. В тексте, между прочим, масса моментов, которые сходу вызывают ассоциаци персонально с Райкиным, заходит ли речь о том, что герой "много раз хотел сделаться насекомым" (сразу вспоминается "Превращение" Кафки, поставленное с Райкиным тем же Фокиным), признается ли он, что "себялюбив, как горбун" (возникает ассоциация с сыгранным Райкиным в постановке Бутусова "Ричардом III"). Так продолжается до момента, когда в повести появляется проститутка Лиза. На сцене она во плоти как раз и не появляется, присутствует как безголосая и бесплотная тень на видеопроекции, причем не одна тень, а множественная, распадающаяся на множество ипостасей. Здесь интонация уже иная, не "микрофонная" (хотя на качестве звука смена тональности не сказывается), не "эстрадная". И тем не менее вторая часть, как мне показалось, проигрывает первой, а все видео- и аудио-примочки кажутся, ну вот честное слово, излишеством. Райкин и без них все способен играть (вроде бы и играл когда-то, ведь Фокин уже делал с ним "Записки из подполья" во времена, когда никаких видеоинсталляций и в проекте не было), а "мультимедийный" антураж в лучшем случае не помогает, а то и мешает воспринимать то, что он делает.
маски

звуки тишины: "Вечеринка на кладбище", Новый Рижский театр, реж. А.Херманис ("Сезон Станиславского")

Может показаться, что у театра Херманиса нет единого стиля - одни постановки выполнены в духе европейского минимализма и представляют собой относительно статичные монологи или диалоги на фоне фотоинсталляций, другие, наоборот, избыточны по оформлению и пластике, в одних основную и едва ли не единственную значимую роль играет текст, в других текста нет вовсе - на самом деле через это разнообразие просматривается и узнаваемый режиссерский почерк, и даже определенный круг сквозных тем, мотивов, образов. "Вечеринка на кладбище" формально - образчик херманисовского "минимализма": группа актеров, сидя в ряд на стульях, наперебой делятся воспоминаниями, связанными одной темой, а именно - "кладбищенским праздником", латышской традицией устраивать в определенный день что-то вроде народного гуляния на кладбище как дань единения с ушедшими в мир иной предками. Исполнители, помимо того, что рассказывают, еще и играют на духовых инструментах (мелодии от 7-й симфонии Бетховена до "Yesterday"), составляя таким образом стилизованный похоронный оркестр. Таким образом по внешним признакам "Вечеринка на кладбище" (один из актеров предуведомляет русскоязычных зрителей о "потерях при переводе" - на самом деле речь идет все-таки не совсем о "вечеринке") встает в один ряд с такими спектаклями Нового Рижского, как "Латвийские истории" и "Латышская любовь". И вместе с тем тематически постановка развивает, да пожалуй что и завершает другую линию в творчестве Херманиса, обозначенную "Звуками тишины" и, насколько я могу судить по чужим отзывам, "Долгой жизни" (этого спектакля, говорят, едва ли не лучшей работы Херманиса, я, к сожалению, не видел). Судьба обычного, рядового человека в контексте "большой" истории, на фоне ее стабильных и переломных периодов, в латышском варианте осложненная оккупацией и последующей нелегко дающейся независимостью (хотя бы номинальной - фактическая оккупация Латвии русскими продолжается, политическое давление усиливается, экономическая зависимость углубляется) с ее противоречивыми побочными эффектами - главное, что интересует Херманиса независимо от того, какую форму для спектакля он выбирает. Выходит Херманис и за рамки узкого этно-культурного контекста, в финале проводя параллели между латышской традицией кладбищенского праздника и аналогичной мексиканской, идущей аж с доколумбовых времен. Но в первую очередь его волнует все-таки национальные особенности, то, как через конкретный ритуал, не углубляясь слишком в его языческие корни, раскрываются особенности латышского характера - латышской любви и латвийской истории. В т.н. "русское время" праздник пытались запретить как религиозный, потом пробовали сделать его более светским и чуть ли не "советским", многие моменты из рассказов персонажей (а авторы текстов - сам Херманис и его артисты, то есть это фактически еще и "вербатим", и даже "авто-вербатим") откровенно анекдотичны, но действо при внешней статике и однообразии не превращается в набор анекдотов на фоне сменяющихся на экране слайдов - оно продумано, драматургически выстроено, рассказы перебиваются короткими музыкальными фрагментами, некоторые по возможности иллюстрируются пластическими этюдами (например, один из актеров очень смешнофантазирует на тему, как в Судный день из гроба будут подниматься католики, у которых крест ставится в голове, и протестанты, опираясь на крест в ногах), и в целом представляет собой замечательный образец настоящего, а не поддельного современного европейского театра.
маски

"Убийца" А.Молчанова в МТЮЗе, реж. Дмитрий Егоров

Как и про некоторые предыдущие постановки на малой сцене (в "белой комнате") МТЮЗа, про эту можно сказать, что такие спектакли должны, по-хорошему, быть мейнстримом, но на общем фоне оказываются едва ли не вершинным достижением. И напрасно аналитики из воскрешенного журнала "Театр" удивляются, что, скажем, "Кроткая" Керученко собирает столько же "голосов" у опрошенных критиков, сколько какой-нибудь громкий, широко разрекламированный международный театральный проект. С "Убийцей", возможно, случится похожая ситуация. "Убийца" - это игра на поле, которое, казалось бы, застолбили и не без труда делят "Практика" и ЦДР. Материал того рода, какой тупые бабки-вонючки, почитающие себя за эталон вкуса, привычно называют "чернухой", хотя, конечно, в сравнении с Клавдиевым или даже Сигаревым это скорее "чернуха-софт", но такими сложными понятиями бабки не оперируют. Речь идет про студентов, приехавших в областной центр из деревни, живущих в общаге. Точнее, "действующий" студент среди трех главных героев только один - Андрей, он же Дюша, а Сека и Оксана уже отчислены, но Сека по блату продолжает жить в общаге, а Оксана продолжает жить с Секой. Дюша (Евгений Волоцкий наконец-то сыграл главную роль, и очень достойно) проигрывает Секе в карты 12 тысяч, и тот требует либо заплатить долг, либо поехать в Оскол и убить другого должника, если тот не заплатит 50 тысяч. Дюша по типажу - рефлексирующий "лох", Сека - типа "крутой", Оксана - самый спорный в этом "наборе" тип, отчасти "достоевский", то есть шалава и стерва на первый взгляд, но чувствительная и, в общем-то, честная девушка с трудной судьбой. Оксана сопровождает Дюшу как "агент" Секи, но Дюша рассчитывает на нее в ином качестве - чтобы никого не убивать, он везет ее в свою деревню к матери, рассчитывая, что если представит Оксану как свою невесту, мать, владелица ларька, расщедрится на нужную сумму. В спектакле продолжительностью менее полутора часов столько событий и поворотов сюжета, что при всем желании зафиксировать их последовательность проблематично - за действием же следить интересно как никогда, материал ведь незнакомый, и "что будет дальше" - до последнего момента неизвестно. Но важнее другое. Всякий мало мальски талантливый современный автор понимает, что социальная "горизонталь", как бы занимательно она ни была реализована в пьесе или прозе через сюжет и характеры, ничего не стоит без метафизической "вертикали". Но в русскоязычном варианте, чаще всего замешанном на пресловутой "православной" духовности, вертикаль эта безобразно крива и вектор ее устремлен не вверх, а ориентирован куда-то в сторону. Неизвестный мне, к сожалению, Молчанов - безусловно, не Вырыпаев с его "Июлем" и уж тем более не Кесьлевский с Песевичем, и взаимоотношения героя "Убийцы" с Богом напоминают многие пьесы Юрия Клавдиева, они при всей искренности во многом комичны, если не уродливы. Тем не менее православного "душка" в "Убийце" нет - уже хорошо. И есть, пусть не на уровне Кесьлевского, понимание автором, который и героя к нему в итоге приводит, неслучайности цепочки событий, экзистенциальной ответственности персонажа не только за поступки свои, но и за мысли, и за желания. И в таком контексте даже немного сиропный хэппи-энд в духе какого-нибудь "Солнце сияло" Курчаткина, общей картины не портит.