October 20th, 2010

маски

Выставка "The new decor" в Центре современной культуры "Гараж"

Мебель как предмет художественной рефлексии - так может быть коротко описана концепция выставки. Но концепция - это одно, а ее конкретное наполнение отдельно взятыми предметами, произведениями искусства, даже если это "современное искусство" - дело другое. Забавно, что далеко не любой элемент меблировки заинтересовал авторов арт-объектов - среди представленных экспонатов нет ни одной "авторской" фантазии на "тему", скажем, платяного шкафа или кухонного буфета, зато немало стульев, люстр, кроватей и композиций из них. Некоторые достаточно любопытны, особенно что касается люстр и светильников - это и разлапистая подвесная конструкция из разнокалиберных деревянных реек (бывших в употреблении мебельных деталей), и инсталляция, похоже, воспроизводящая структуру какой-то молекулы, только с лампочками-"атомами", и совершенно замечательная работа Мартина Бойса - паутина из неоновых трубок под потолком комнаты с замурованной "готической" дверью, как будто ведущей в помещение, где заперт гигантский паук. Еще из остроумных и оригинальных вещиц - гамак Моники Бонвичини, составленный из цепей и других элементов для садо-мазо, кстати, этот гамак - едва ли не единственный экспонат на выставке, который разрешается использовать ну если не совсем по "прямому назначению", то, по крайней мере, хоть как-то - полежать в нем, для начала. Остальные объекты имеют статус сугубо эстетический и прикасаться к ним запрещено прямо-таки как к "Моне Лизе" какой-нибудь. Хотя покататься-поваляться на кровати от кубинской группы "Лос Карпинтерос" я бы не отказался - очень занятная штука, внешней конструкцией напоминающая трассу для бобслея или трехуровневую дорожную развязку. Пластиковая, слегка оплавленная по верхним краям мусорная корзина на трех берцовых костях от группы "Желатин" - тоже вполне приемлемая вещица как в музейном зале, так и в быту. Менее интересными мне показались работы Ярослава Козловского (проект "Мягкая защита" - конструкция из стульев и столов, составленных из разных половинок, соединенных искусственными склейками), Алексея Булдакова (инсталляция из целой стены стеллажей с папками-"скоросшивателями" для документов, сквозь которые спонтанно прочерчена завитушка, обнажающая пустоту этого офисного "фасада"), Анны Титовой (инсталляции в конструктивистском духе). Когда у Титовой спросили, что означает название ее работы "ХЗ-27", она ответила: "27 - потому что это целая серия, ну а ХЗ - аббревиатура" - исчерпывающе, ничего не скажешь. Анна Желудь выстраивает объемные контуры из проволоки, мне доводилось видеть ее проект "Свадьба" в той же технике, на этой выставке в том же духе воссоздано ее видение кабинета и кинотеатра, в последней проволочные светильники по стенам лишь дополняют основную "обстановку" из плит ДСП.

Как часто бывает в современном искусстве, многие работы грешат пустопорожней претенциозностью, особенно по части их описания, искусствоведческого и собственно авторского. Честно говоря, не очень заинтересовал меня ни металлический диван с черным платком, прикрывающим центральную выемку размером с человеческое тело (немецкая художница Розмари Трокель назвала это "платком матери" в честь покойной родительницы), ни светильник, при вращении проходящий через четыре стены с соответствующими "прорезями", якобы иллюстрирующий физическую теорию "квантовых туннелей", ни будто бы навеянная представлениями Витгенштейна о хаосе вешалка из витой проволоки, вклеенной в стену. Ощущение уже неоднократно виденного оставили инсталляции, составленные из помоечного мусора или стилизованные под макет служебной постройки. Тем более вызывают у меня сомнения проекты вроде сделанной художницей арабо-палестинского происхождения кровати из колючей проволоки, призванные лишний раз напоминить прогрессивному человечеству о том, как страдают безвинные мусульмане под гнетом злобных евреев. Вообще по авторским комментариям к работам, если судить по тем художникам, что приняли участие в пресс-показе, создается впечатление, что большинство из них чересчур самодовольны и относятся к себе и своим творениям с убийственной серьезностью. Лондонский куратор выставки Ральф Ругофф вроде бы подходит к проекту не без юмора, во всяком случае, по поводу стула с сиденьем, как будто проломленным упавшим с неба камнем-метеоритом, он заметил, что находит в этом произведении больше комического, нежели трагического. Я бы заодно отметил и настенные часы, разломанные, но при этом показывающие точное время - решение занятное, но осмысленное. Однако за более чем часовую экскурсию, временами утомительную (требоваловь ведь еще и время на перевод - хорошо еще с переводчиком повезло) он рассказал едва ли о половине экспонатов, о многих не успел и упомянуть. А между тем времени на прогулку по выставке с объяснениями куратора ушло столько, что мы с безумной феей едва успели на фуршете в "гаражном" кафе попить шампанского (я), кофе (оба) и чай (она) со сладостями, а сладости (самые разнообразные, от пряничков с изюмом до заварных пирожных, и еще вкуснейшая пахлава) того заслуживали.
маски

"Отелло" У.Шекспира, театр "Мено Фортас", реж. Эймунтас Някрошюс ("Сезон Станиславского")

Не знаю, как сейчас, а в бытность мою корреспондентом отдела светской хроники газеты "Жизнь" незабвенный Арам Ашотович Габрелянов постоянно твердил на планерках: "Дайте мне каждый день новый повод для заметки про Пугачеву - и я каждый день буду ставить на обложку Пугачеву!" Я могу без большого преувеличения сказать, что если бы в Москве каждый день играли спектакли Някрошюса (оперные постановки в Большом не считаются), я и без специального повода ходил на них ну может не каждый день, но через день, как вот теперь. "Отелло" я смотрел в четвертый раз, считая и телеверсию, показанную по "Культуре" две недели назад, последний раз "живьем" - три года назад, когда его тоже привозил "Сезон Станиславского":

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1028287.html?nc=16

И, наверное, хотел бы увидеть еще - но говорят, Някрошюс его закрывает. Конечно, к тому есть и объективные причины, в частности, люди стареют, актеры в том числе, и Эгле Шпокайте, увы, не исключение. Но если "рукописи не горят" - это все-таки поэтическая метафора, то спектакли, казалось бы, произведения самого эфемерного из искусств, не умирают - не все, понятно, но далеко не все спектакли вообще являются произведением искусства, а те, что являются, остаются в памяти. Такие, как "Отелло", в особенности - они впечатываются, вбиваются в мозг, как фортепианные аккорды Фаустаса Латенаса - намертво.

Все это тем более показательно, что Някрошюс, как любой обыкновенный гений, ничего не делает нарочно, чтобы понравиться и запомниться, чтобы задеть, зацепить, увлечь. Он как не использовал, так и не использует модные ныне видеоинсталляции, его актеры не выбегают в зрительный зал и не пристают к публике, без дорогих технологических наворотов и дешевого циркового интерактива он обходится легко, его театр равноудален как от аляповатого ярмарочного балагана на потребу праздношатающихся, так и от идеологически ангажированного, политически озабоченного минималистского театрика для "продвинутых" интеллигентов. Этот театр - не каскад аттракционов, и, может быть, главная черта эстетики Някрошюса - в той экономности, аккуратности и точности, с которой он использует плоды своей небедной фантазии. А между тем ни один образ, мотив или мизансцена не падают в пустоту, любая деталь встроена в систему, в жесткую драматургическиую и образно-символическую структуру действия. Пресловутый платок, из-за которого, такой нелепой мелочи, разыгралась кровавая трагедия Отелло, попадает в руки Яго - и Яго сначала машет им, как сигнальным флажком, затем показывает Эмилии фокус с его исчезновением, а потом роняет, пытается поднять, и "обжигает" пальце, как если бы платок был нестерпимо горячим - и когда позднее Эмилия раскрывает Отелло правду про обман Яго, она повторяет его фокус с платком. Перетянутые веревками пластиковые канистры, на протяжении трех актов имитирующие, отчасти комически, шум морских волн, к финалу становятся пьедесталом, который сам себе воздвигает Яго. Деревянные корыта превращаются в корабли, которые на веревках тащит за собой Отелло, а сколоченные из досок двери истекают водой, которая явно выходит из берегов и ее волна сильно превышает уровень моря. А финал первого акта "рифмуется" с кульминацией третьего: пластический дуэт Эгле Шпокайте и Владаса Багдонаса здесь достигает такого эмоционального накала, такого драматизма, что сколько бы раз уже не видел это, забываешь обо всем и оторваться не можешь.