September 12th, 2010

маски

от призыва до откоса

В.Леванов "Геронтофобия", Л.Мульменко "Призыв", Ю.Клавдиев "Развалины", С.Шаргунов "Откос" ("Любимовка")

Из всех представителей "старшего" поколения "новой драмы" к Вадиму Леванову у меня имеется особое предубеждение - мало того, что его пьесы мне кажутся даже на общем фоне убогими, так он еще и за темы берется ну совсем дикие - это ведь его "перу" принадлежит "Ксения" про петербургскую блаженную, поставленная Фокиным в Александринке. Впрочем, моя нелюбовь к Леванову началась задолго до нынешнего "православного ренессанса", когда в "Современной драматургии" опубликовали его "Шар братьев Монгольфье". Тем не менее мимо читки пьесы с названием "Геронтофобия" я пройти не мог. Сюжет интересный: женщина пред-бальзаковского возраста ходит по квартирам и предлагает под видом соцработника пенсионерам лекарство от всех болезней - "эвтаназин". А потом предлагает мальчику-подростку смертельную игру, в которой проигравшей заведомо оказывается сама. Пьеса при всей композиционной изощренности показалась мне такой же пустой, как и все прочие известные мне сочинения Леванова, и потом меня просто шокировало обсуждение, где текст мало того что превозносили, я еще могу понять, что у всех свои представления о прекрасном, так еще и рассматривали "Геронтофобию" как сугубо реалистическую драму, приводя аналогичные примеры из жизни! При всей моей нелюбви к Леванову мне все-таки хочется думать, что это текст двуплановый, в духе, что называется, "фантастического реализма", где основную интригу следует понимать не только буквально, но в первую очередь как метафору или, по крайней мере, как условный прием, позволяющий подать проблему более остро.

Любовь Мульменко повезло больше в том смысле, что ее "Призыв", также двуплановый, на стыке реальности и фантастики, то есть, по крайней мере, небытовых эпизодов с бытовыми, обсуждался в более адекватном ключе. И против ожиданиия пьеса мне показалась неплохой - годом раньше я слышал ее же "Ноль один":

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1510954.html?nc=5

"Призыв" - тоже "пралюбофь", и тоже с замысловатой, но вторичной композиционной структурой, где бытовые сцены перемежаются с эпизодами, разыгранными в воображении главной героини, и в последних как раз возникает образ любви-войны, любви как "военного призыва" - не самый, если честно, свежий, но, по крайней мере, достаточно грамотно разработанный.

Пряжко я в этом году пропустил, но уж на Клавдиева пришел. И "Развалины" - тоже двуплановая пьеса, что, впрочем, для Клавдиева в принципе характерно. Ленинградская блокада, профессор с дочкой и семья Развалиных, бежавшая от голода в город и теперь в городе тоже голодающая. Развалины - старуха-бабка (в читке ее играла Роза Хайруллина), ее младший ребенок-подросток и внуки, дети ушедших на войну детей, живут как привыкли - и привыкли они к такому ужасу, что блокадные условия мало отличаются от колхозных довоенных. Профессор философствует и приходит в ужас от того, что можно есть собак. Мне нужно было убежать до окончания читки в другое место, но пьеса меня заинтересовала и я "дочитывал" ее уже частным порядком, глазами, в распечатке. Увы, с концовками у Клавдиева всегда было неважно, и в лучших его вещах тоже. Я-то думал, что в итоге питерский интеллигент окажется людоедом - а он всего лишь гречку украл, да и то у трупа, и в довершение всего его нехороший особист-снайпер застрелил.

Из пропущенных читок больше всего я сожалел об "Откосе" Сергея Шаргунова. Никогда не интересовался его прозой - на одну рожу автора посмотреть достаточно, чтобы всякая охота прошла, а уж если послушать, что он в ток-шоу лепит - и подавно. Но пьеса - другое дело. Оказалось, как и следовало ожидать, что Шаргунов - никакой не драматург. "Откос" - история о том, как в палату умирающих от рака подселяют молодого парня-симулянта, чья единственная задача - откосить от армии после исключения из института. Но пьесы тут никакой нет, есть диалоги (неплохие, надо признать), есть навязчивое обращение к песне Земфиры "Хочешь", которую якобы постоянно передают по МТВ (Шаргунов, похоже, понятия не имеет, что на самом деле передают по МТВ - но будем считать, что это театральная условность такая, просто песня ему понравилась и по теме подходит: "пожалуйста, не умирай, или мне придется тоже..."), есть развязка скорее в духе гоголевской "Шинели", из которой Шаргунов так и не вышел - откосившего от армии героя встречают призраки умерших от рака "однопалатников" и утаскивают за собой, но драматургии нет вовсе, нет последовательного развития сюжета, мотива, образа, а есть механическое нагромождение слов и лобовой, не вытекающий не из чего, но так же механически присобаченный финал.
маски

Николай Шугаев в Белом зале консерватории

После закрытия БЗК в консерватории, по большому счету, ловить нечего. Но за аспирантскими концертами надо следить - раз на раз не приходится, но попадаются очень стоящие. Шугаев, впрочем, даже не аспирант, а пятикурсник, но, кажется, он более перспективный виолончелист, чем, скажем, давно концертирующий Бузлов, формально - профессиональный музыкант, фактически - безнадежно застрявший на ученическом уровне полудилетант. Программа составлена по понятным причинам для того, чтобы по максимуму продемонстрировать возможности исполнителя: от Баха (прелюдия для виолончели соло Соль-бемоль мажор) до Шостаковича (соната для виолончели и фортепиано, блестящее и очень эффектное произведение, оставляющее при надлежащем исполнении сильное впечатление даже на меня, при небольшой моей любви к Шостаковичу). Недостаток концертного опыта сказывается пока очень заметно - Шугаев быстро устает. Растратив значительный запас сил на "Вариации на словацкую тему" Мартину и на Баха, виртуозный Каприс № 9 Альфредо Пиатти и особенно первую Сонату Брамса, требующую не столько даже отточенной техники, сколько вдумчивого отношения к материалу, он отыграл уже по инерции. После антракта со свежими силами вернулся с Шостаковичем. Зал Мясковского, или Белый зал - не самое приспособленное для концертов помещение, в Консерватории посторонние звуки проникают повсюду, но здесь, в особенности сейчас, когда перед фасадом развернута стройплощадка, это особенно сказывается, и при запертых окнах тоже - это еще один объективный минус. Объективный плюс - партнерша-пианистка, Фатима Мердонова, с ней у Шугаева сложился отличный дуэт.
маски

"Укрощение строптивой" В.Шекспира, Александринский театр, реж. Оскарас Коршуновас

Вместо заявленных трех часов спектакль шел три двадцать - но когда собираешься на Коршуноваса (и в особенности если там тебя никто особенно не жаждет встретить), надо рассчитывать время с запасом, я не видел ни одной его постановки, которая длилась бы меньше - а мне довелось смотреть и литовские его спектакли, и российские. Меньше года назад на "NET" привозили его "Гамлета", где принцип "театра в театре" выворачивался наизнанку, и если у Шекспира актер как персонаж и мотив театральной игры включались в линейный сюжет трагедии, то у Коршуноваса они сами составляли рамочный сюжет, в который уже как бы задним числом вписывался сюжет шекспировский:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1574421.html?mode=reply

В "Укрощении строптивой" Коршуновас снова использует этот же принцип, только еще более его усложняет и окончательно запутывает дело. Спектакль начинается с того, что в зал врывается подвыпивший парень с бутылем виски, устраивает скандал, потом жалуется на жизнь вообще и на женщин в частности, на одну даже вполне конкретно - прием, прямо скажем, совсем несвежий, а после того, как к нему прибегал даже Арцибашев (в "Как поссорились..."), режиссеру-европейцу использовать его должно быть ну просто западло, но и это лишь затравка. Потому что дальше этого как будто бы заснувшего пьяным сном на сцене "человека из народа" подбирает некий господин, точнее, его свита, и делает объектом розыгрыша, а по сути - персонажем собственного представления, что, как ни странно, уже не собственная режиссерская придумка, а более или менее последовательное воспроизведение оригинальной структуры пьесы, интродукции, которую чаще всего опускают за явной ее композиционной избыточностью. Проспавшегося пьянчужку-страдальца уверяют, что он - знатный господин, 15 лет проведший в забытьи и наконец-то вернувшийся к нормальной жизни. В качестве законной супруги ему преподносят трансвестита на котурнах в ярко-красном декольтированном платье, но приступать немедленно к исполнению "супружеских обязанностей", как того желает проспавшийся, не советуют, ибо велика вероятность возвращения болезни вследствии данного действия. Вместо этого "выздоровевшему" предлагается посмотреть забавы ради театральное представление.

На сцене - изнанка театральных кулис, развалы обломков колонн и гипсовых бюстов разнокалиберных классиков вплоть до А.С.Пушкина, а также "болваны" с париками и костюмами. Исполнители, примеряя на себя одежки шекспировских героев, поначалу ограничиваются тем, что продевают в висящие на манекенах костюмы свои руки и прикладывая к обрезанным шеям болванок головы, и лишь ближе к финалу вроде бы окончательно перевоплощаются в вымышленных англичанином итальянцев. При этом они, как водится, то декламируют свои реплики в стиле рэп, то напевают под гитару словно советские барды, то громыхают по-рокерски. Сценическое пространство, использованное в максимально возможном объеме, тем не менее загромождается таким диким количеством атрибутики, как предположительно несущей определенный символический смысл (круг с рисунком, использующемся для погружения в гипноз, с прорезями-окошками), так и просто составляющим внутритеатральный антураж, что куда ни сядь (а я смотрел первое действие из амфитеатра, а после антракта пересел во второй ряд партера), что-нибудь непременно перекрывает обзор.

"К финалу у Коршуноваса внутритеатральная реальность окончательно поглощает всякую другую" - я это отметил по поводу литовского "Гамлета" Коршуноваса, но к его же питерскому "Укрощению" вывод подходит ровно в той же степени. Главный герой "рамочного" у Коршуноваса сюжета вроде бы обещает, что речь пойдет о природе отношений мужчин и женщин - но режиссера эта проблема, похоже, не слишком волнует, да и ничего страшного, раз королю неинтересна пьеса, нет для него в ней, значит, интереса. Хотелось бы только при этом понимать, а чем заключается интерес Коршуноваса, коль скоро он все-таки обратился именно к этому материалу, а не к какому-то другому. Ну не в возможности же разыграть очередной фарс в духе "Шума за сценой", да еще задействуя средства театральной выразительности, давно вышедшие в тираж и сданные в утиль? Благо в Петербурге, кажется, еще можно увидеть на сцене еще менее благополучного, чем Александринка, Театра им. В.Комиссаржевской гениальную "Бурю" Морфова, где аналогичный и самим режиссером "дописанный" рамочный сюжет оправдывается вне всяких сомнений. Тогда как Коршуновас накручивает на и без того громоздкую, нуждающуюся в облегчении конструкцию пьесы дополнительный "балласт", а что с ним делать - не знает. И это при участии не самых последних актеров, начиная с Дмитрия Лысенкова, феноменальный талант и фантастические возможности которого вполне самодостаточны, смотреть на него интересно всегда и в "Укрощении..." Коршуноваса тоже, но я думаю, если бы он отважился сделать моноспектакль этюдным методом, вышло бы намного интереснее. Так или иначе, Лысенков - весьма необычный, неожиданный Петруччо. Последнего принято представлять брутальным самцом, а герой Лысенкова больше походит на юркого и хитрого клоуна Труффальдино из комедии масок, он прежде всего актер, и потом уже, во вторую очередь, мужчина, а актер, как известно, существо вне категорий пола - так о каком же противостоянии мужского и женского начал на философском уровне, заявленном в "прологе" постановки Коршуноваса, может при таком кастинге идти речь? Тем более, что обе главные женские роли - Катарина (Александра Большакова) и Бьянка (Мария Луговая) откровенно провалены, ярких женских образов в "Укрощении строптивой" попросту не обнаруживается, при том что даже в заглавие пьесы, и спектакля, вынесен образ именно женский, и это точно отражает суть пьесы, в чем нетрудно убедиться, если вспомнить предшествующие постановки, не говоря уже об экранизациях (что советской, Колосова с Людмилой Касаткиной, что голливудской, Дзефирелли с Элизабет Тейлор), у Коршуноваса же в спектакле главные герои - однозначно мужчины. Хотя как можно утверждать, кто здесь герой, если невозможно понять, в чем состоял замысел режиссера? Про "рамочный сюжет" он, едва добравшись до развязки, благополучно забывает, зато вместо нехитрой, но хотя бы внятной радости от игры в театр предлагает "глубоко символический" и претенциозный метафорический финал, где недавний парень-пьянчужка вываливается из под кринолина Катарины почти голый, в подгузниках и слюнявчике, как новорожденный младенец, напоминая таким образом, что мужчина может считать себя господином сколько угодно, но самим своим появлением на свет он обязан женщине. Если таков вывод Коршуноваса о сущности вечного гендерного конфликта, то уж по крайней мере его размышления на сей счет могли быть и покороче.