August 17th, 2010

маски

Владимир Парамонов (ф-но) в Рахманиновском зале консерватории, фестиваль "Собираем друзей"

Учитывая опыт предыдущего дня, на этот концерт я железно решил прийти вовремя. Хотя имя исполнителя, ни о чем не говорившее, внушало некоторые опасение, а длинное перечисление авторов в анонсе, оставлявшее ощущение по меньшей мере "сборной солянки", предполагало, что произведения будут исполняться не самые значительные даже для выдающихся авторов. С другой, подкупало наличие среди авторов имен как любимых (Прокофьев, Барбер), так и совершенно неизвестных. К числу последних принадлежал, например, Леонид Половинкин, советский композитор и дирижер 20-40-х годов, пробавлявшийся, как я выяснил позднее, в основном созданием сказочных опер для пионеров-сталинцев - звучали три его постлюдии из цикла, куда входят 24 аналогичных сочинения. По первому впечатлению показалось, что такую музыку мог написать учащийся ЦМШ, может быть и не любой, и точно не двоечник, а, скажем, хорошист, но во времена не сегодняшние, а именно тогдашние, в конце 40-х, держа в уме борьбу с космополитизмом и формализмом в музыке, когда у всякого композитора-хорошиста, и начинающего, и заканчивающего свой путь (а Половинкин в 1949-м умер) волей-неволей возникало желание закосить, к примеру, под Мусоргского, а насколько удачно - уж как получится, в данном случае - на твердую четверку потянуло бы. Зарисовка "Туркменские ночи" Александра Мосолова оказалась банальной атональной поделкой конца 1920-х годов, подражательной, несмотря на заявленный "туркменский" колорит, по отношению к европейскому музыкальному авангарду тех лет. А вот "Скерцо" Александра Макарова - небезынтересной, не лишенной остроумия и непретенциозной вещицей.

В любом случае исполнение таких незаигранных произведений дорогого стоит, но как-то странно фамилии Половинкин и Мосолов смотрятся в одном ряду с Чайковским, Рахманиновым и Скрябиным, небольшими сочинениями которых открывалось первое отделение ("Страстное признание" Чайковского, 12-я прелюдая Скрябина, музыкальный момент ми-бемоль минор Рахманинова). Самым драгоценным разделом первого отделения для меня обещал стать блок Прокофьева: Шествие из "Пети и волка", Скерцо и Сарказм № 3. Скерцо - маленький, и все же бриллиантик от гениального композитора, бурлящей той же бешеной энергией, что и более масштабный Первый фортепианный концерт, пианист исполнил небрежно, неточно, не без проблем справляясь с текстом и не думая уже ни о чем большем. Понятно, что текст сам по себе - трудный, виртуозный, ну так лучше и не браться за него, если невмоготу, зачем же портить шедевр? Что касается "Пети и волка" - Шествие исполнялиось в "свободной транскрипции Татьяны Николаевой, что на практике означало добавление к строгой и ясной прокофьевской музыке при переложении ее для фортепиано пассажей и аккордов, которых у Прокофьева не было, и превращение ироничной, живой вещи в нечто несусветно претенциозное. Подобным же образом можно охарактеризовать и манеру Парамонова в целом. Еврейский танец к фильму "Искатели счастья" Дунаевского (которого ведущая концерта объявила почему-то Игорем...) он сбацал как ресторанный лабух, выколачивая из инструмента не то что душу, а чуть ли ни щепки. Лучше всего остального в первом отделении удался "Обыкновенный вальс" Николая Голованова - симпатичная простенькая музычка прозвучала не в пример прочему достойно, и если бы исполнялась таким образом не в сольном консерваторском концерте, а, скажем, перед началом киносеанса, в театральном фойе или хотя бы в холле отеля, можно было бы сказать: "миленько".

Второе отделение, по крайней мере, было логично выстроено - и стилистически, и тематически: "Мельник и ручей" Шуберта-Листа, вариации Шопена на тему "Дай руку мне, красотка" из оперы "Дон Жуан" (то и другое довольно внятно прозвучало), "Экскурсия" Сэмюела Барбера - вещица нехитрая, но изысканная и требующая большей тонкости, чем Парамонову оказалось по силам, и две пьесы Анри Дютийе из цикла "По волнам" - "Трещотки и "Вечное движение". На бис - никто так уж прямо не умолял, хотя публика вежливая, и хлопала, и даже "браво" кричала - пианист изобразил симпатичную, трогательную мелодию из некоего японского кинофильма, озвучить название которого отказался под предлогом, что "ноты на японском" (про "ноты на японском" постараюсь запомнить и зафиксировать в своем карманном словарике афоризмов на каждый день) - в музыке, впрочем, ничего "японского" не было, обычный, в меру красивый, в меру душещипательный европейский саундтрек в духе Энио Морриконе или Раймонда Паулса. Сказать, что играл Парамонов ужасно, что его невозможно слушать, было бы отнюдь не справедливо. Но даже эпитет "средний", "посредственный" тоже надо заслужить. Вон Мацуев - он "посредственный" (другое дело, что его при этом "гением" провозглашают). А Парамонов... Если б так играл 12-летний музыкант, у которого все впереди, это было бы простительно и приемлемо. Но не для седовласого же дядечки весьма зрелых лет. То, как он обращался с инструментом, вкупе со странным выбором "концертного костюма" (в первом отделении пианист вышел в красной футболке с коротким рукавом поверх черной с длинном - помимо того, что это не вполне "консерваторский" стандарт, такой "ансамбль" Парамонову еще и явно не по возрасту; во втором переоделся в более нейтральную темно-фиолетовую рубашку) и спецификой Рахманиновского зала, куда со всех сторон проникают, в том числе и во время концерта, разнообразные посторонние шумы, обстановочка вышла почти по Саше Черному: "безбровая сестра в облезлой кацавейке насилует простуженый рояль, а за стеной соседка-белошвейка поет романс "Пойми мою печаль". И это я еще ни слова не сказал о том, как он потел.