July 18th, 2010

маски

"Три сестры" А.Чехова, театр "Трезубец", реж. Важди Муавад

Еще до того, как я узнал, что спектакль играется три часа без антракта (вообще-то по мне и вовсе антракты запретить бы, но при теперешней погоде это все-таки убийственно), были у меня опасения, что постановка франко-канадского режиссера арабского происхождения окажется немногим лучше, чем недавний испанский "Платонов", которого лично я пережил просто как пытку. Муавад - не совсем "кот в мешке", несколько лет назад он ставил у Калягина собственную пьесу "Пожары" - стандартизированный образец театрального мышления западных либералов, а в случае с Муавадом еще и откровенная спекуляция на запросах последних:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/869526.html?nc=7

Однако организаторы гастролей все же учли климатическую специфику и на входе в зал раздавали веера - правда, с отдачей, но все равно приятно, я поначалу отказывался, всегда думал, что веер - это глупость какая-то бесполезная, но со второй попытки меня уговрили и действительно, без веера я три часа безвылазно в душегубке не высидел бы. Хотя вон Виктюк Роман Григорьевич и с веером не выдержал - ушел, не досидев до окончания первого из четырех чеховского акта - ну, правда, он и пришел не один, а мне-то и уходить было некуда.

На самом деле, если опять-таки сравнить с испанским "Платоновом", не говоря уж о показанных на этом Чеховфесте постановками из Аргентины и Чили (испаноязычный театр что-то уж совсем бросовыми вещами оказался тут представлен), "Три сестры" Муавада - спектакль интересный. Не настолько интересный, как Касторф или даже Эк (от того и другого я не в восторге, но как ни крути, а уровень иной), и тем более несопоставимый с незабываемыми мюнхенскими "Тремя сестрами" Кригенбурга, однако смотрится неплохо. Другое дело, что по ходы постоянно возникает эффект дежа вю.

Помещение, в котором обитают персонажи "Трех сестер" у Муавада, больше походит не на жилой дом, а на мастерскую, или если все же дом, то в процессе перманентного ремонта: верстаки, стремянки, ведра с краской, снятые с петель двери, одну из них Маша красит малярной кистью, над другой, вооружившись электродрелью, колдует Ирина. На заднем плане у стены располагается расстроенное пианино, над ним - картина на, судя по всему, античный сюжет, а над картиной - полевой биноколь, вероятно, оставшийся от умершего год назад отца. Ситуация с картиной - самая интересная, потому что и в первом ряду сидя, я не смог идентифицировать изображенных на ней первонажей - а надо думать, с любовью Муавада к символике, причем не слишком хитрой, именно античный сюжет мог бы стать ключом к его режиссерской концепции.

Многие диалоги разыгрываются за сценой, по ту сторону задника, в то время как по эту кто-нибудь один из действующих лиц молчаливо бродит, сидит или тыкает в клавиатуру пианино. Сестры - потасканные тетки в спецовках, Соленый - вылитый Распутин, патлатый, с бородой, говорит и ведет себя соответствующим образом. Чебутыкин малюет на стенах краской, в третьем акте краска становится красной и он, вспоминая о женщине, умершей от его лечения, обагряет ею еще и руки, а в четвертом закрашивает свою мазню черным, используя для этого уже валик. Во втором чеховском акте в зале начинается бурный скандал по поводу звонящего телефона - это, оказывается, дочь вызывает Вершинина, чья жена в очередной раз попыталась с собой покончить. По дому бродит нянька - не благообразная бабулька, как обычно бывает, а сгорбленная сухопарая старуха в черных очках и забранными в пучок волосами, временами вооруженная бензопилой.

То, что все эти "находки" уже можно было видеть раньше - полбеды, речь, понятно, не о заимствованиях, а в худшем случае о штампах, обидно же по-настоящему, что возникающие в памяти ассоциации связывают Муавада с постановками режиссеров третьесортных: можно припомнить художника Мале из "Красного и черного" Еремина, так же малюющего красками подходящего случаю цвета, или няньку с Ферапонтом из "Трех сестер" Гульченко, а что касается мобильника в зале у "подсадного" зрителя - такими нехитрыми приколами развлекал свою публику еще Борис Юхананов, чтоб совсем не заснула на его представлениях.

И если по поводу "Платонова" из Мадрида ощущение пустоты возникало от полного отсутствия внятного режиссерского решения, ярких находок и эффектных приемов, то в случае с канадскими "Тремя сестрами" то же чувство рождается от избытка приемов, находок, символики, атрибутики и т.п. Статичные фронтальные мизансцены сменяются водевильно-фарсовым бурлеском, герои подслушивают друг за другом, прячась за разбросанные по сцене предметы. Немногочисленные реплики Федотика и Родэ распределены между Соленым и Тузенбахом. Эклектика музыкального оформления впечатляет - от психоделического рока, под который, выстроившись в каре, выходят в начале представления персонажи, несущие на руках сорванные с петель двери, до эстрадной песенки, в финале исполняемой появляющейся невесть почему из глубины зрительского зала девушки, а между ними - все что угодно, от классики до диско, благо на сцене стоит еще и магнитофон с СD - под диско-шлягер "О кей" чеховские герои устраивают странноватые танцульки, двигаясь в такт синхронно. Мало того - текст песни ("Ты сказал мне, что я супердевочка, но ты не первый" и т.п.) транслируется в переводе через электронные субтитры наряду с чеховскими репликами, что, видимо, подчеркивает его особое значение.

Что-то кажется уместным - например, Наташа, в чеховском оригинале демонстрирующая свою "образованность" по-французски, в франкоязычной постановке говорит на ломаном английском - выглядит эта дебелая баба почти как матрешка (с Соленым-Распутиным они составили бы замечальную кабаретную парочку), кстати, в третьем "пожарном" акте она тоже мажет себе руки красной краской. Что-то совсем излишним - в четвертом чеховском акте занавес закрывает сцену, в том числе и электронное табло для титров, а монолог на авансцене идет в сопровождении девушки переводчика с книжкой. Андрей убегает от Ферапонта с его требующими подписи бумагами в зрительный зал, оттуда же извлекают какого-то парня, то ли подсадного, то ли ни в чем не повинного, и битый час он на сцене, сначала на импровизированном подиуме из лавок, где установлены три стула, а затем на стуле в углу, присутствует среди действующих лиц, за что получает в подарок путеводитель по Канаде. "Интерактивность" постановки доходит до того, что на реплике "Не угодно ли вам этот финик принять?" Чебутыкин предлагает зрительнице в первом ряду финик. Есть моменты, которые вызывают вопросы - скажем, Тузенбах то и дело носит Ирину на руках, как младенца. Есть такие, что попросту ставят в тупик - когда в сцене прощания Тузенбаха и Ирины фигурируют... банан и вилка, ну ладно вилка, ее потом найдет Наташа, но банан откуда? Тут на ум приходит разве что анекдот про Фрейда: "знаешь, доченька, бывают еще и просто сны..."

Вот из таких "просто снов" и состоят муавадовские "Три сестры". По счастью, сна сие зрелище несмотря на продолжительность и неблагоприятные условия в основном не навевает, но к чему наполняющие спектакль многочисленные режиссерские навороты, еще и сами по себе вторичные - я тоже, признаться, не догнал. Смотрится вроде нормально - а не цепляет ничуть.

"...Действу придана форма ритуала, пластика выстроена по законам не бытовой логики, но традиционных восточных театральных практик, характерные приемы которых, в частности, походка актеров, их движения по прямым линиям, соединены с классическим театром "переживания"; в то же время происходящее на сцене представляет собой подобие "психодрамы" с использованием нехитрой подручной бутафории - деревянных стульев, жестяных ведер, лестниц-стремянок - сеанса группового психоанализа, где герои раскапывают пласт за пластом свою родовую память, добираясь до своих национальных "эдиповых комплексов" -

- это фрагмент из трехлетней давности моей записи про "Пожары" Муавада в театре "Et cetera". Можно просто скопировать - и все дословно подходит к "Трем сестрам"! Вплоть до того, что "в финале на сцену сверху обрушивается дождь" - только в "Пожарах" это был как бы очистительный дождь, позволяющий притушить боль памяти, а в "Трех сестрах" брызги падают на Андрея, раскрывающего зонтик над колясочкой с Софочкой. Чебутыкин твердит "все равно", опрокинув ведро желтой краски себе на голову. Это, правда, тоже не все, потому что сестры, взяв наконец в руки кувалды, начинают крушить стены дома-"мастерской", и проломив их, устремляются навстречу исходящему из-за задника свету.

И что совсем уж забавно - доктор Чебутыкин постоянно читает газету "Союзное вече", черпая оттуда и нелепые рецепты, и информацию вроде того, что Бальзак венчался в Бердичеве. Можно было бы и не обращать внимание на газетную "шапку", подумаешь, случайность, но "Союзное вече" уже не в первый раз появляется в руках у чеховских персонажей в зарубежных спектаклей на нынешнем фестивале - то ли это самая доступная для организаторов гастролей газета (такое тоже может быть - иногда кажется, что других газет скоро может и не остаться), то ли еще один символ из числа тех, что так любимы Муавадом.
маски

"Аджами" реж. Скандер Кобти, Ярон Шами в "35 мм"

Не так давно я удивлялся, что израильское кино из фестивального проката шагнуло в обычный, пусть и ограниченный - по поводу фильма Лернера "Стены":

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1696204.html?mode=reply

И вот показанный на открытии фестиваля израильского кино "Аджами" тоже вышел в прокат, причем собирает в "35 мм" больше публики, чем любой другой, идущий параллельно фильм, включая и вполне приличную "Баарию" Торнаторе, не говоря уже о лесбиянках и китаянках. Картина при этом вполне стандартная для израильского кинематографа, где сложилась четкая, почти нормативная иерархия персонажей, в самом низу которой находятся евреи, виноватые как в собственных страданиях, так и в мучениях живущих по соседству арабов, чуть выше - арабы-христиане, которые лучше евреев только тем, что они не евреи, а в остальном едва ли не хуже, потому что христиане, далее вверх - израильские арабы-мусульмане, и наконец на вершине - палестинцы, безвинно страдающие под гнетом сионистских оккупантов. Поскольку при таком кинематографе государство Израиль, слава Богу, пока еще существует и время от времени более или менее успешно дает исламской агрессии, поддержанные безмозглыми европейскими интеллигентами, достойный отпор, остается предположить, что реального социально-политического эффекта подобные произведения не производят и предназначены в первую очередь на экспорт, для потребления все теми же безмозглыми интеллигентами на Западе. Успех и "Ливана" и "Аджами" именно на Западе лишний раз это обстоятельство подчеркивает. Правда, если "Ливан" мне показался поделкой достаточно убогой и в художественном отношении:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1765923.html?nc=4

то "Аджами" - кино пусть и не выдающееся, но сделанное на хорошем профессиональном уровне, даже если по лекалам, заимствованном у "прогрессивных" кинематографистов Европы и Америки, у Пола Хэггиса, в частности. Дело происходит в Яффе, где арабы проживают рядом с евреями. Не так давно на Евровидении я познакомился с одним израильтянином, который приехал из города (но другого, не Яффы), где ситуация такая же, и рассказывая о ней, он как бы между прочим заметил: "Ну, мы не каждый день друг в друга стреляем". Вероятно, он отчасти пошутил, но в фильме стрельба не прекращается от начала до конца, и не только стрельба. Одного благообразного пожилого еврея арабы зарезали только за то, что он попросил их отогнать овец подальше от его дома. Другой персонаж-еврей потерял брата-солдата. Но в израильском интеллигентском кинематографе еврейские потери воспринимаются как случайные, а любая арабская - как подлинная человеческая трагедия. Поэтому главные герои в "Аджами" - как водится, арабы. Подросток, нелегально перебравшийся из Палестины и желающий заработать денег на лечение больной матери; молодой араб-мусульманин, влюбленный в арабку-христианку; араб, решившийся жить с еврейкой и т.д. - тут, конечно, израильским кинематографистам есть над чем всплакнуть, а заодно поразмыслить, как бы сделать так, чтобы арабы наконец-то были счастливы, ну а евреи - что евреи, им не привыкать, потерпят еще.
маски

"Дневник лесбиянки" реж. Иисус Гарай в "35 мм"

Как и в случае с "Ой вей, мой сын гей", от фильма с названием "Дневник лесбиянки" многого ждать не приходится. С поправкой на неизменное различие в подходов к изображению геев и лесбиянок в кино: персонаж-гей - либо отвязный фрик, либо депрессующий одиночка, тогда как героиня-лесбиянка всегда обладает активной общественной позицией, как будто это не природная черта, а результат личного выбора, который лесбиянки гордо и вольнолюбиво несут по жизни. Имея за плечами разнообразный и неизбежно печальный опыт общения с лесбиянками, могу уверенно говорить, что все это, конечно, чушь, но и про чушь можно рассказывать по-разному, совсем необязательно так плоско и пошло.

Снятый на каталанском языке фильм Гарая в оригинале, впрочем, называется просто "Элоиз", "Дневником лесбиянки" его для затравки сделали уже на русскоязычной почве, хотя при чем тут "дневник", я не догнал. История начинается в реанимации, куда доставляют главную героиню, и далее раскручивается назад, к моменту знакомства Азии и Элоиз. У Азии все нормально - есть пара подружек, модниц и сплетниц, есть красавчик-бойфренд Нат, обожаемый ее престарелыми родственницами и готовый к "серьезным отношениям", но Азия знакомится с художницей Элоиз, становится ее моделью, а затем влюбляется в нее. Узнавшая обо всем мама пытается помешать девушкам, Азия убегает из дома и в попытке догнать уходящую Элоиз попадает под автомобиль. После смерти Азии опечаленная мать возвращает Элоиз рисунок, который та оставила на столике возле постели умирающей.

Само собой, эротических сцен в "Дневнике лесбиянки" меньше, чем в средней руки фильме выходного дня из числа тех, что крутят по центральным телеканалам в прайм-тайм. По большей части Азия страдает из-за сомнений по поводу отношений с Азией и Натом - страдает с таким видом, как будто актрису неделю не кормили, а до обнаженки дело впервые доходит через полчаса после начала картины. Есть моменты, где Азия позирует Элоиз, есть развернутая, но более чем целомудренная, если не сказать "эстетски" снятая сцена в бассейне, где девушки плавают голыми - если бы при этом Элоиз еще и не рассказывала идиотическую притчу про самку голубого кита, которая влюбилась в луну и захотела ее поцеловать, эпизод, можно сказать, по-своему красивый. Есть одна и только одна в полном смысле сексуальная сцена - лесбийская любовь в ней показана с такими "красивостями", что можно подумать, только лесбиянки и умеют любить, хотя опять-таки из своего личного опыта, прожив несколько месяцев в одной комнате с лесбийской парочкой, совершенно определенно могу утверждать, что на деле все это выглядит совсем иначе.

Тупая скучная мелодрама не стоила бы и разговора, но режиссер делает вид, что его кино еще и интеллектуальное - в качестве лейтмотива вводя в картину книгу Германа Гессе "Демиан". Именно ее замечает Азия, впервые столкнувшись с Элоиз, которая держит в руках карманное издание "Демиана" с изображением крыльев на обложке. Этот символический образ тоже вырастает в отдельный лейтмотив, поскольку Азия носит кулон в виде таких же крыльев, напоминающих ей об отце. Но эа этой символикой, кстати, я так и не догнал, что же там с отцом случилось - когда Азия была маленькая, мать его выставила, то ли он сам ушел, почему - неизвестно, а потом Азия говорит Элоиз, что ее отец умер, однако приводя Ната в дом, она советуется с отцом и тот дает ей рекомендацию слушать только собственное сердце - жив ли он еще к этому моменту или она общается с ним в своем воображении - непонятно.
маски

"Она, китаянка" реж. Го Сяолу в "35 мм"

Сюжет и имя режиссера не должно вводить в заблуждение - кино это чисто европейского производства и по эстетике тоже европейское, ближе к Дюмону и Дарденнам, чем к любому китайцу. В этом контексте и надо рассматривать историю девушки из китайской деревни по имени Ли Мэй. В деревне у нее было два ухажера - один молодой и довольно симпатичный, шлепающий пиратские диски, другой - пузатый урод, водитель грузовика. Первого она динамила, второй ее изнасиловал. Ли Мэй переехала в город и устроилась в бордель, замаскированный под салон красоты, сошлась с бандитом по кличке Гвоздь, и когда того убили, на оставшиеся после него деньги уехала, как они вместе и мечтали, в Лондон. В Лондоне Ли Мэй недолго работала в массажном салоне, где встретила пожилого вдовца-англичанина, тот быстренько на ней женился, но не смог удовлетворить ее потребности и слишком хорошо помнил покойную жену, поэтому Ли Мэй связалась с пакистанцем-мусульманином Рашидом из закусочной на углу, забеременела от него, а когда тот решил вернуться домой, осталась на улице с животом. Собственно, сюжет картины этим исчерпывается, а вот что касается ее идеологической концепции - совсем наоборот, потому что чего конкретно хотела от жизни эта маленькая азиатская потаскушка, напрямую нигде не проговаривается: то ли сильного и сексуально активного мужчину, то ли насыщенной событиями жизни, то ли новых впечатлений от перемены мест или всего сразу - во всяком случае, авторы оставляют ее беременную на лондонском мосту в сомнениях, на каком этапе она поступила неверно. Мне-то кажется, зря она тому "пирату" с самого начала не дала - он был совсем неплох.
маски

"Профессиональный инстинкт" ("Прокурорская притча") А.Звягинцева в Театре Луны, реж. С.Проханов

Еще не дожив до официальной премьеры - она состоится только в сентябре - спектакль уже успел сменить название по настоянию автора: явно более удачное "Прокуроская притча" на плоское и дурацкое "Профессиональный инстинкт". Естественно, я не читал книжку Звягинцева, выпущенную три года назад, и только по инсценировке могу судить о качестве текста - а оно вполне графоманское, подстать полюлюбительскому уровню прохановской труппы. Однако в отличие от многих, от большинства постановок Театра Луны, эта, по крайней мере, отличается некоторой свежестью, пусть даже других, более важных достоинств, и лишена. Звягинцев - тоже не профессиональный литератор, и в этом смысле можно не ожидать от него слишком многого, но он как будто бы профессиональный юрист. Однако в "Профессиональном инстинкте", как теперь называется инсценировка его книжки "Ярмарка безумия" (об уровне вкуса автора можно судить уже по этим двум вариантам заглавия) речь идет о чем угодно, кроме юриспруденции. Точнее, только о ней и идет, но под таким соусом, как будто юриспруденция есть некое тайное эзотерическое знание, в большей степени связанное с мистическими и этическими учениями древности, нежели с повседневной социальной реальностью. Останься на афише слово "притча", такой подход был бы еще как-то жанрово оправдан, без него и сюжет, и общая концепция инсценировки смотрятся и как юридический, и в первую очередь как эстетический нонсенс - к чему, впрочем, Театру Луны не привыкать.

Начинается действие с убийства проживающего у себя на даче пожилого судьи, которого играет Валерий Золотухин. Оценивать работу Золотухина я бы не взялся, поскольку в данном контексте это весьма затруднительно - Валерий Сергеевич очевидно халтурит, но на фоне "лунной" труппы халтура мастера способна сойти за актерское откровение. Дело так или иначе не в этом - приглашать звезду и мэтра на роль персонажа, который в самом начале сходит со сцены, никто бы, разумеется не стал (ту же роль в очередь играет Олег Марусев, но меня Бог миловал, я попал на Золотухина). Убитый судья на протяжении всего длинного - почти три часа - действия возникает постоянно, в качестве персонажа отчасти символического, отчасти инфернального - то и другое в Театре Луны всегда в ходу. Главным же героем оказывается бывший прокурор Ледников (неплохой, но с трудом контролирующий свои эмоции актер Сергей Варчук), под вытертым фотопортретом Андропова разводящий у себя на балконе огурцы после отставки. К нему обращается некая Анжелика Новикова (я видел в этой роли последнюю фаворитку Проханова Машу Ч, а в очередь с ней работает или должна работать впоследствии Александра Диброва, только я запутался, это нынешняя жена Диброва или уже предыдущая) с предложением: написать сценарий детектива, отталкиваясь от реальной истории убийства известного генерала, в котором обвинили генеральскую жену.

История Льва Рохлина и его жены Тамары всплывает в памяти сразу, но рассчитывать, что Звягинцев раскроет связанную с ней тайну или хотя бы выскажет мало-мальски значительную версию на сей счет, не стоит. Во-первых, в сюжете инсценировки нет и намека на политическую подоплеку, и во-вторых, сюжет как таковой тут развивается в пунктирно, излагается впроброс и где-то на периферии спектакля, иначе его можно было бы уложить в минут пятнадцать. Тогда как больше двух с половиной часов на сцене воспроизводится отнюдь не сюжет, но некая изобретенная Звягинцевым и обработанная для театра Прохановым философия справедливости, с привлечением почему-то самурайской этики, искусства каллиграфии и прочих восточных заморочек с постоянными отсылками к "Расемону" Куросавы. Само собой, про самураев и каллиграфию прокурорам рассуждать куда как сподручнее, чем о насущных проблемах современности - и визуально эффектнее, и с точки зрения личной безопасности спокойнее. В этом смысле "Профессиональный инстинкт" - далеко не "Прошлым летом в Чулимске", хотя определенные ассоциации возникают и в этом направлении. Короче говоря, Ледников принимается за сценарий, но все, что он успевает насочинять, таинственным образом воплощается в жизнь: герои в соответствии с "вымышленным" сюжетом гибнут либо попадают в передряги, а полузабытая тайна обрастает новыми загадками. Постепенно выясняется, что когда-то давно, в далеком пионерском детстве, все главные, за исключением стоящего "над" остальными Судьи, действующие лица, были знакомы: сам Ледников, его антипод, бывший юрист, а ныне бандито-бизнесмен Негодин, его подручный Бамбук, возлюбленная Негодина Катя и доктор-еврей Цапцин, которого Негодин с Бамбуком уже тогда по малолетству преследовали, а теперь ему выпало его Катю реанимировать. Вплетение сюда еще и "детской" предыстории совсем уж неорганично, зато позволяет Проханову задействовать в постановке юных артистов из театральной студии, разыгрывающих, и довольно лихо, свой "флэш-бэк".

Криминально-мелодраматическая и философская составляющие, как водится, разбавляются шутками-прибаутками на уровне "А Билана изобразить можете? - Не могу, у меня Мегафон". Не знаю, останется ли после всех переименований жанровый подзаголовок "НЕобычный детектив" (пока именно так - с двумя большими НЕ), но поскольку "детективная" составляющая инсценировки явно не самая главная, уместно будет сказать, что каким бы мерзавцем не был Негодин - а он во многом тоже "негодяй поневоле", и женщину свою любит до беспамятства, просто его обостренное чувство справедливости увело в свое время на, если угодно, "темную сторону силы" - убил генерала не он, а соседская девочка-малолетка, играючи, пребывая в уверенности, что пистолет не заряжен. Девочку Верочку, кстати, играет Ольга Кузьмина, и наряду с Варчуком это во всей выморочной постановке одно из немногих хоть сколько-нибудь живых, точнее, живеньких, лиц. Правда, кто кого убил - не так важно, как примитивный, а подчас смехотворный японский антураж, в котором все это подается: с загадками в форме стихотворений "танка", с состязаниями в каллиграфии, заменяющими бой на мечах, в свою очередь подменяющими юридическое состязание в суде, с муляжом куста сакуры в подсветке, с постоянным воспроизведением кадров из "Расемона" Куросавы и с Валерием Золотухиным, наряженным в самурайское кимоно.

А на октябрь в Луне намечены превью "Дориана Грея" - Дима Бикбаев решил попробовать себя в режиссуре и сам, разумеется, намерен играть заглавную роль.
маски

"Пять легких пьес" реж. Боб Рейфелсон, 1978

Герой Джека Николсона - пианист, забросивший музыку, работавший на буровой, а затем вместе с беременной подружкой возвращающийся домой. Кино явно соотносится и во многом полемизирует как с "бунтарскими" картинами "новой волны", так и с фильмами Антониони - здесь персонаж-маргинал, противопоставляющий себя обществу, не выглядит таким уж героическим, хотя он и не жалок, определенное достоинство у него есть. Но протестного пафоса не ощущается, квази-бунтарские эскапады персонажа мелочны, а иногда отвратительны, как, например, его разборка с ни в чем не повинной, пусть и туповатой, официанткой в придорожной закусочной, когда герой требует принести ему то, чего нет в стандартном меню.