June 22nd, 2010

маски

"Коул" реж. Карл Бессаи (ММКФ)

Коул - одаренный начинающий писатель, но вынужден бросить литературный курс, потому что мать, лишившаяся рассудка после смерти отца, норовит в невменяемом состоянии вылезли на автостраду, а сестра с сыном от женатого черного мужика на руках и с дочерью, прижитой от бойфренда, алчного алкаша и садиста, не справляется с работой на семейной автозаправке. Одна отрада в жизни Коула, помимо писательства - прекрасная Серафина, чернокожая красавица, соученица по курсам. Но их отношения тоже ставит под удар сестрин сожитель - нападает на спящих Коула и Серафину, у него пытается отобрать деньги, отложенные сестрой на будущее старшего сына, а ее - изнасиловать. Злодея на некоторое время сажают в тюрьму, девушка прощает Коула, мать отправляют в приют, сына - к отцу в Калифорнию, и жизнь на некоторое время вроде налаживается, оставляя надежду, что дальше будет если уж не совсем все хорошо, то лучше, чем раньше.

Неплохой фильм, основной недостаток которого в том, что таких фильмов много и некоторые из них поглубже, поинтереснее будут. Включить ТВ1000 - там каждая вторая картина про тоску в американской, канадской, британской глубинке. Необязательно вспоминать Кустурицу - хотя Джонни Деппа там неподражаем. Но вот образец попроще кинематографа такого типа, довольно свежий, 2006 года - "Страна мечты", с поразительно похожим на "Коула" сюжетом:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1582294.html?mode=reply

Примечательно, однако, что расовый конфликт в "Коуле" старательно ретушируется, а точнее, выворачивается наизнанку, посколько вопреки старой традиции, со времен "Хижины дяди Тома", совмещать, отождествлять его с конфликтом социальным, здесь эти линии, напротив, контрастируют: чернокожая Серафина - богачка, ее папа-негр - самодовольный буржуй, мама-негритянка - зажравшаяся стерва, брат-негритос - просто сноб, бросающий вослед бедному Коулу презрительное: "Пролетарий!" И все они, разумеется, против, чтобы их доча имела дело с "белой швалью". Как быстро, как незаметно негры, арабы, русские стали хозяевами мира! Литература, театр, кино, за редчайшими исключениями (пожалуй, кроме "Добро пожаловать в Лейквью" Нила ЛаБьюта не могу припомнить ничего достойного внимания в этом плане) даже не успели осмыслить этот процесс, а теперь, когда уже поздно пить боржоми, тупо констатируют факт: добрый, честный, талантливый, физически здоровый, молодой и вдобавок ко всему гетеросексуальный европеоид на сегодняшний день в качестве героя совсем не котируется, его остается только пожалеть.

Но что совсем уж забавно - на примере другого конкурсного фильма нынешнего ММКФ, турецкого "Выброшенный на берег моря", наблюдать, как эти новые хозяева, в данном случае - турки, оберегают свое новообретенное относительное благополучие от выходцев из стран уже не "третьего", а какого-то "четвертого" мира, и с какой неприязнью относятся к мигрантам-нелегалам, пытающимся пробиться через их кордоны.
маски

"Еда и девица" реж. Минору Куримура (ММКФ)

Среди программ нынешнего кинофестиваля выделяется подборка под общим заглавием "Еда. Секс. Культура. Слава". При чем тут "слава" - не всегда понятно, с "культурой" - та же фигня, но вот взаимодействие первых двух категорий прослеживается более или менее отчетливо и выражения типа "пальчики оближешь" или "язык проглотишь" приобретают новые коннотации. Что касается еды - так что даже безумная фея, способная обходиться, как и положено феям, без отправления нормальных для живого человека физиологических потребностей как то пища, сон и т.п. (за исключением, правда, курения), к вечеру, насмотревшись в числе прочего за день и картин из этой программы, начинает жаловаться, что ее тошнит и она хочет есть, причем одновременно. Да и я, признаться, ненамного от нее по этой части отстающий, удивляюсь, как же можно столько жрать на экране, а главное - зачем это в таких ракурсах демонстрировать.

"Еда и девица" - кино, по большому счету, не про еду, впрочем, и не про секс, секса в фильме мало, а еды все-таки много, да еще какой - одних морепродуктов видимо-невидимо, из креветок слово love выкладывают, вот ведь зажрались! Из нескольких сюжетных линий я сумел проследить в деталях только одну: к девушке-повару Саори в кафе наведывается молодой человек Куджо, но ничего не ест, только пьет, потому что употребляет в пищу только то, что приготовил своими руками - а готовить он умеет лишь яичницу, возможно, еще и поэтому он также никого не угощает своей едой. Сблизившись, парочка начинает готовить вместе - лепешки у Куджо выходят не ахти, Саори обещает с ним позаниматься. Остальные линии - про беременную, от которой сбежал парень, а друзья подумали, будто она его съела, и про бедолагу, который прячется в картонной коробке от семьи, которую ему нечем накормить, я бы из фильма пожалуй что и не узнал, если бы не аннотация в каталоге. Так или иначе, час пятнадцать это зрелище высидеть можно, но ими одними сыт не будешь.
маски

"Познавая белый свет" реж. Кира Муратова, 1978 (ММКФ)

"Вот человек пьет молоко, а сразу видно хорошего человека" - говорит одна из героинь фильма. Хорошее кино тоже видно сразу. Я, признаться, Муратову полюбил за последние три ее фильма, начиная с "Настройщика", и даже задним числом пересматривая более ранние вещи, за редким исключением не нахожу в них ничего для себя. Но "Познавая белый свет" меня восхитил не меньше, едва ли не больше, чем "Два в одном" или "Мелодия для шарманки".

А ведь всего делов-то - какая-то комсомольская стройка, фабричная самодеятельность, любовный треугольник: местная "звезда" и два парня, оба шоферюги, только один - быдловатый пролетарий Коля (Алексей Жарков), другой типа "интеллигент" Миша, да еще из Житомира, без ноги, с протезом. Девушка с характерным именем Люба отдает предпочтение, естественно, второму - и вроде бы все хорошо, но первый, уходя навсегда, бросает камень в зеркало, в рамке которого, как в окантовке семейного фото, отражаются лица Любы и Миши, совсем уж было собравшихся в зал - и "фото" разбивается.

В "Белом свете" уже есть все те "фишки" и "штучки", которыми отличаются позднейшие картины Муратовой, но если в "Два в одном", да уже и в "Увлеченьях", в "Трех историях" и т.п. они, эти приемы, доведены до гротеска, то здесь пока что это часть, и немаловажная, реалистической эстетики, а поэзия муратовская реализуется через другие элементы. Например, на афише фабричного ДК мелькает афиша "Старые стены" - а через некоторое время к героям выходит из тьмы сама Людмила Гурченко, она за рулем машины, у которой полетел карбюратор, а она боится туда лезть, Миша помогает, Люба же находит выброшенную ей записку и читает - высокий, даже архаичный в своей возвышенности (если не сказать высокопарности) слог. Этим слогом Муратова здесь говорит еще не об ужасе и безнадеге существования, но о стремлении к счастью, в том числе - простому, женскому. Однако "счастья на заводах не делают, даже на самых лучших конвейерах". И вряд ли "самое главное - в загс очередь занять". Одна из комсомолок-близняшек звонить матери из телефона-автомата: "Много, много тут... Того, о чем мы с тобой говорили и о чем ты меня сейчас спрашиваешь... Много тут женихов... Нет, пока не полюблю, замуж не выйду..."

Но самое удивительное - Нина Русланова в роли Любы. Русланова - из числа актеров, которые как будто никогда не были юными. Она и здесь не выглядит девчонкой, но я не помню также, чтобы где-то еще, в том числе у Муратовой, снимающей ее из картины в картину, Русланова играла главную роль. И не просто главную - звездную, и не только по статусу, но по существу. А в финальном эпизоде Русланова с ярко накрашенными губами и кудряшками удивительно, просто чудесным образом похожа на сегодняшнюю Ренату Литвинову.
маски

"Как рай земной" реж. Ирена Павлазкова (ММКФ)

Лирика и юмор семейных и романтических отношений на фоне чешской истории 20 века, где кульминационным моментам становится, разумеется, русское вторжение 1968 года - формат, характерный для лучшей чешской прозы от Грабала и Кундеры до Климы и Вивега, в особенности для последнего, проза которого всплывает на памяти при просмотре "Рая земного" неоднократно. Но помимо Вивега и всех остальных упомянутых, фильм вызывает ассоциации с романом Максима Горького "Мать", только в варианте Павлазковой он должен был бы называться "Жена" или "Любовница".

Когда-то давно от Марты ушел муж, известный актер, оставив ее с двумя дочерьми. У Марты, конечно, были и другие мужчины потом, но еще потом был 1968 год и русская оккупация, далее - 1969 и выигранный у русских футбольный матч, а затем, наконец, 1977 и знаменитая Хартия. Русские и про Катынь стараются не вспоминать (а если вспоминают, то чтобы лишний раз утвердиться в своей правоте), а уж про танки в Праге - и подавно. Разве что в рамках фестивального конкурса, благо чешский фильм пройдет пару раз и никто его не увидит, можно дальше говорить, что русские всем хотели добра и ни на кого не нападали - между прочим, даже в официальной газете этого прогрессивного мероприятия рецензент предпочитает, аннотируя "Как рай земной", заключить слово "оккупанты" в жирные кавычки. А сами чехи и раньше, а тем более теперь, пытаются на тему своей национальной драмы юморить. "Как рай земной" - не лучший опыт в этом направлении, но приемлемый по художественному качеству. Главная интрига - роман Марты и вдохновителя Хартии-77, драматурга Яна Павела (прототип очевиден). У Яна - жена, у Марты - очередной молодой любовник-кинооператор и уже взрослые дочери, да еще бывший муж с новой возлюбленнной, но всех их объединяет общее дело. И постепенно женщина, державшаяся от политики по возможности в стороне и страдавшая от оккупационного режима лишь рикошетом (бывшего мужа выгнали из театра за диссидентскую деятельность - а дочь не приняли в гимназию, а Марту перевели на непрестижную низкооплачиваемую должность), чем дальше, тем больше втягивается в активную борьбу.

Кульминация истории - приезд Деррида и предполагаемый подпольный семинар на квартире Марты, так и не состоявшийся: Деррида задержан в аэропорту за наркотики, которые ему подбросили гэбисты (кстати, если не ошибаюсь, в действительности Деррида все же провел семинар в оккупированной Праге), а всех собравшихся в гостях у Марты арестовали, многих отпустили, бывшего мужа героини вынудили в 12 часов покинуть Чехословакию, а Яна Павела приговорили к четырем годам тюрьмы. К этому моменту Марта - диссидентка-активистка, обманывающая надсмотрщиков и насмехающаяся над режимом. Насмешка у них, однако - главное средство борьбы. Фильм, как ни странно, веселый, но что еще удивительнее, сами диссиденты живут веселой жизнью и оккупационному режиму противостоят также весело - с песнями, плясками, попойками, романами, и все вместе: Марта и ее бывший муж, ее нынешний и бывшие любовники, жена любовника, дочери и т.д. - одна большая дружная семья. В финале у стен тюрьмы Марта, дочери и один из ее "бывших" включают запись песни "Се ля ви", под которую она танцевала вместе с Яном - и из зарешеченного окна поднимаются в приветствии руки, и из другого - руки, и из всех окон, все заодно.

Важный в таких случаях момент - разница в положениях и взглядах интеллигентов и "народа". У чешских интеллигентов по поводу народа, с одной стороны, нет иллюзий - старуха-соседка говорит Марте: "Вам-то нечего терять, а что делать в такой ситуации нам, простым людям..."; с другой, между ними нет единодушия - но есть взаимопонимание на основе того, что они все живут в захваченной русскими душителями стране, о чем советские евреи-интеллигенты, от души проклятые и до сих пор проклинаемые "народом", который они привыкли считать и называть своим, могли и могут только мечтать.
маски

"Я - это любовь" реж. Лука Гауданьино (ММКФ)

Тильда Суинтон в роли матери взрослой дочери-лесбиянки и сына-гея, у которого уводит любовника, да еще и русской интеллигентки при этом - что за комиссия, Создатель! А Лука Гауданьино определенно мнит себя в одном лице новым Висконти и новым Пазолини (при том что лично мне и оба старых, особенно второй, не слишком-то дороги). "Я - это любовь" - как бы семейная сага о клане Рекки, чей дед сколотил состояние еще при Муссолини. Теперь сын, в честь деда названный Эдуардо, вместе со своим бойфрендом Антонио намерен открыть ресторан, а бизнес продать арабам. Но мать, едва успев порадоваться за дочь-лесбиянку, сама влюбляется в Антонио, а тот - в нее, и догадавшись об их романе, Эдуардо в момент объяснения с матерью получает травму головы, поскользнувшись на краю бассейна, и после неудачной операции умирает. Поставлена эта история с оперным размахом, что нелепому сюжету могло бы пойти только на пользу, если бы сия подделка под "Гибель богов" не напоминала больше оперу мыльную - был когда-то во времена моей ранней юности такой итальянский сериал, "Страсти", вот на него "Я - это любовь" и смахивает. Но дело не в этом, и даже не в Тильде Суинтон, а в том, что ее героиня Эмма - русская, из семьи искусствоведов, переехавшая в Италию и там встретившая своего богача-мецената. Имя Эмма, кстати, ненастоящее, а какое настоящее - она вроде не говорит, но "свои" называют ее ласково - Китеж. Я бы, может, пережил и сказание о Китеже, а вот на эпизоде, где голая Суинтон лежит под бойфрендом своего сына, тоже, естественно, голым, и шепотом, сквозь робкое дыханье, пересказывает ему рецепт ухи, переданный babushk'ой, мне от этой "демьяновой ухи" стало тошно. Собственно, по ухе сын и догадывается, что у матери роман с его парнем, когда видит, что гостям подают на торжественном обеде это блюдо, ведь рецепт ухи - это русский секрет, передающийся либо кровным родственникам, либо в порыве страсти и по большой любви!
маски

"Високосный год" реж. Майкл Роу (ММКФ)

Шепотинник (а фильм показывается в рамках его программы "8 1/2 фильмов") счел нужным предупредить, что противникам секса на экране картину лучше не смотреть, мол, секса в ней много. На самом деле сексуальных эпизодов в "Високосном годе" не больше, чем в среднем артхаусном фильме, просто в данном случае их последовательность является стрежнем сюжета и выполняет функцию основного конструктивного элемента композиции - за отсутствием в ленте чего-либо другого. В фильме австралийского режиссера на мексиканской фактуре действительно ничего, кроме нескольких сексуальных сцен, нет - все остальное время героиня, автор какого-то никчемного журнала экономической тематики, не выходя из своей убогой халупки (все действие, если это слово тут уместно, полуторачасовой картины также разворачивается в ее стенах и за пределы их не распространяется), разговаривает по телефону с родными, наблюдает за соседями, есть что попало вплоть до разварной лапши, смотрит телевизор да читает труды Эриха Фромма о любви - это ее буквально настольная книжка. Из наблюдений за соседями она заключает, что кругом кроме нее все повально счастливы, от молодой пары напротив до старичков внизу, потому и матери по телефону она заливает, будто она не одна.

Такая вот толстопопая, с обвислыми сиськами и мордой шире задницы, непроходимо одинокая мифоманка - типаж распространенный, интернациональный и во всех отношениях (классовых, исторических, географических) универсальный. Но с героиней, носящей поэтическое имя Лаура, не все так просто - время от времени ей удается снять мужика, привести к себе домой, и пусть после короткого траха они уходят к своим постоянным женщинам или просто в никуда, не оставив телефона и не спросив ее имени, это какая-никакая личная жизнь. Кроме того, есть брат Рауль - настоящий, невымышленный, и она ему нужна. Но понимает это Лаура только после того, как повстречала Артуро - немолодого, амбициозного, но незадачливого актера (пока что только снялся в рекламе, но и ее не показали по ТВ, а так в основном ходит на кастинги) с замашками садиста. В спокойном состоянии Артуро довольно мил, но стоит ему возбудиться - применяет силу. Поначалу лупит по бокам и заднице, потом норовит придушить, дальше - больше, наступает ботинком на лицо, мочится на распластанную на полу девушку. Девушка, что характерно, довольна. Ровно четыре года назад, 29 февраля, умер ее отец, и вот отца она, судя по всему, любила. То ли он и в самом деле был хороший человек, как она говорит, то ли именно он лишил ее девственности в 12 лет (она говорит, что в 12 лет, но не говорит, с кем - а это в общем контексте вызывает подозрения; но, может, это вообще был ее брат? чем меньше информации - тем больше версий) - но забыть его она не может и 29 февраля в ее календаре помечен красным квадратиком. Дойдя до определенной степени близости с Артуро, Лаура возбуждает его следующей фантазией: мол, вот тебе ножь, давай, зарежь меня во время секса, отрежь груди, проткни шею и кончай в меня, пока я умираю. Рисуя перед женихом подобную перспективу, Лаура для большей убедительности надрачивает ему хуй, взятый камерой крупным планом, правда, не целиком и без момента семяизвержения. Но, видимо, мужику и этого оказалось достаточно - садист напугался и больше не пришел, а ведь женщина так ждала его, и ножик приготовила, и одежду чистую, и сумку для окровавленной, и на работе предупредила, что в Швейцарию уезжает, а плюс ко всему побрила свою до той поры необычайно мохнатую промежность станком, доставшимся от покойного отца. И на тебе - Артуро, гад такой, продинамил ее! Нет, мужчинам верить нельзя, слабаки они все. Вместо Артуро приходит Рауль в слезах и жалуется, что девушка его бросила. Тут-то Лауру и накрывает мысль, что как ни крути, а и у нее кто-то в этом мире есть, и помирать ей рановато. Она переворачивает календарь с рокового февраля на чистую страницу марта. Весна подкралась незаметно. Конец фильма. По-настоящему мне понравилась только собака игрушечная, которая валялась на кровати у главной героини, видимо, как напоминание о ее трудном детстве - классная такая собака, лопоухая.

Мы с безумной феей когда стояли на автобусной остановке (несколько дней подряд мимо нас друг за дружкой проезжали 6-й и 39-й, вот мы и решили не шлепать к "Смоленской", а доехать до "Краснопресненской"), еще один "киноман", видать, пораньше нас сваливший с сеанса, услыхал, как мы обсуждаем увиденное (фея все удивлялась, что Лаура позволяла себя душить во время секса, а я ее увещевал, что, мол, дело житейское, меня тоже, было время, душили - ничего, не задушили) и стал распрашивать: ну что, как там девушка - выжила или зарезали ее? Ну мы сказали, что жива девушка, в порядке, но на самом деле последние полчаса мы не столько на экран смотрели, сколько через плечо - на ряд дальше нас сидел Рустам Хамдамов с юношей, который еще в самом начале сеанса заснул у него на плече, а потом, когда кино закончилось, они вдвоем через служебный ход вышли. Оглядывались и завидывали, фея - юноше, я - Хамдамову. Так самая соль этого сюжета в том, что безумная Динь-Динь божится, будто этот самый парень несколько дней назад стоял на входе в один из нижних залов и выдавал наушники. Вот ведь люди карьеру на фестивале делают! А мы все только смотрим какую-то лабуду, а потом бегаем до метро. И ради чего, спрашивается, стоит ли оно того, чтобы пропускать, как сегодня, "Школу злословия", после которой еще и показывают "Юлия Цезаря" моего любимого голливудского классика Манкевича с Брандо-Антонием, Гилгудом-Кассием и Деборой Керр в роли Порции - смотри-не хочу?
маски

"Последний донос на Анну" реж. Марта Месарош (ММКФ)

1973 год. Петер - филолог, специалист по валлонской средневековой поэзии. Но ему без отрыва от старофранцузских трубадуров приходится выполнять задание венгерского ГБ: под предлогом чтения лекции его отправляют в Бельгию, где много лет живет в эмиграции Анна Кетли, в прошлом - активист венгерской социал-демократической партии, депутат парламента с 1922 года, с 1950 по 1954 просидевшая в тюрьме по пожизненному приговору, в 1956-м возглавившая революцию, раздавленную русскими оккупантами и успевшая уехать в статусе представителя правительства Имре Надя при ООН, оставив в Будапеште любовь всей своей жизни и товарища по партии, адвоката Ласло Фараго. Петер - его племянник, и к старушке его засылают, чтобы разбередить приятные воспоминания, уговорить вернуться.

Большая часть восточно-европейских фильмов в этом конкурсе напрямую касается темы русской оккупации в послевоенный период. Но Месарош, кажется, нашла для разговора более точную интонацию, чем Павлазкова в "Как рай земной", без уклона в оперетку. Хотя в "Последнем доносе" тоже, как в любом хорошем кино, есть место юмору, и некоторые эпизоды выдержаны в духе откровенно комическом - партийная дама от ГБ, работающая в Бельгии под видом культурного атташе и ее незадачливый протеже-филолог поют пьяные под дождем после очередной неудачной попытки "упропропагандировать" несговорчивую старую социал-демократку "Интернационал" и дамочка тащит мужика за галстук, как на поводке. Кстати, любопытный момент - престарелая Анна на досуге, в перерывах между сочинениями петиций в защиту венгерской демократии тоже поет интернационал, и хотя эта тема не главная, в фильме она тоже звучит: не только злодеи-коммунисты, коллаборационисты, продавшие страну русским захватчикам, виноваты в личной трагедии Анны, но и ее мечта о справедливости, которая всегда, даже если ее исповедуют прекрасные люди с чистыми помыслами, оборачивается диктатурой (а всякая диктатура начинается с красивой мечты).

Предательство поневоле - еще один мотив, но и он не основной. Не представляя из себя ничего выдающегося в художественном отношении и не открывая новых форм, да и не претендуя на это, кино меня необычайно тронуло рассказом о человеке, который поставил на карту собственную жизнь ради счастья других (у Анны не было ни мужа, ни детей, только любовь к Ласло) - и проигравшему, потому что едва осуществление планов забрезжило, пришли русские и все растоптали. Мне такие люди интересны - далеко не всегда симпатичны, между прочим, особенно если их мечта совсем уж утопическая (типа демократической России - но Венгрия, слава Богу, не Россия), и все же в данном случае концепция выстроена убедительно. Тут еще важно помнить, что кадаровская Венгрия - это даже не ГДР Хоннекера и не Чехословакия Гусака, тем более не Польша Гомулки, не Румыния при Чаушеску, а про тысячелетнюю коммуно-православную фашисткую Россию вне зависимости от режима и говорить нечего. Венгрия при Кадаре - если и диктаторская страна, то в сравнении с остальными марионеточными восточно-европейскими диктатурами весьма либеральная, причем как в отношении к московским хозяевам, так и с точки зрения внутренней политики (к примеру, Тито от Москвы вроде бы еще меньше зависел, но внутри Югославии правил как настоящий тиран). Кадаром довольно большинство населения Венгрии, его любят за показательный "либерализм" и на Западе. Забытые венгерские социал-демократы к началу 1970-х не интересуют уже никого, кроме венгерского режима, которому идеологически важно сконструировать "Единую Венгрию", достичь "примирения и согласия" с бывшими противниками. Последний бой Анны - не за жизнь, не за любовь, и даже не за свободу как факт, хотя она по старой памяти и боится тюрьмы, но понимает, что по возвращении в Венгрию ее ждет не тюрьма, а квартира, пенсия и, при минимальной лояльности к порядкам "народной демократии", профессорская кафедра. И все это - вместо забвения и полунищенского существования в вечно дождливом Брюсселе. Но ей дорога сама идея свободы. "Свобода - это абстракции" - пытается убедить ее Петер. "Это потому, что ты никогда не жил свободно" - говорит ему один из друзей Анны. Оттого такое важное значение приобретает на первый взгляд необязательный и даже лишний побочный сюжет с Голдой Меир. В "Последнем доносе" Меир совсем не похожа на бабульку-божий одуванчик из бездарного спилбергова "Мюнхена", здесь она - твердая, жесткая, но в то же время прикольная тетенька, которая, видя, что давняя подруга (а они еще в ооновском дипломатическом борделе вместе работали, когда там осуждали Израиль и не давали слово представителям свергнутого правительства Надя) готова раскиснуть от романтических воспоминаний, дает "подсадному" гостю вежливый, но решительный отпор, расставляя все по местам: "Вы из Венгрии - значит, вы за арабов". Петер пытается блеять, что он, мол, не за арабов, а за валлонских трубадуров и политикой не интересуется. "Вам так только кажется" - утверждает Голда.

Безусловно, Анна - главная героиня фильма, но образ Петера тоже сделан интересно, сложно. Он, в сущности, человек неплохой. У него жена-танцовщица, впервые выехавшая благодаря полученному от ГБ заданию, решила остаться на Западе, у него брат - участник антиправительственных демонстраций, и связь с "органами", пусть косвенная, позволяет за него заступиться, помочь вернуться в университет после исключения. Еще у него отец - твердокаменный коммунист, не разговаривающий с дядей Ласло, считающей его предателем народных интересов. И лишь от Анны Петер узнает, что его отец - из еврейской семьи, а Ласло прятал его у себя во время войны. Какой он филолог - из фильма неясно, и, наверное, это не так важно - хотя на лекцию приходят не только агенты, но и западные ученые, значит, свое дело он делает на совесть. "Рамочный" сюжет - встреча в кафе в 1991 году двух братьев, по телевизору репортаж о том, что русские войска наконец-то убираются восвояси, возле музыкального автомата сидит все та же, что и двадцать лет назад, подвипившая бабенка, а Петер рассказывает о событиях 1973 года. Брат, бывший диссидент, понимает, что теперь Петеру будет нелегко, но даже узнав о его стукачестве, не порывает связи с ним. То есть общий пафос фильма - скорее примиренческий. Что для жанра мелодрамы, наверное, органично. Сентиментальность, иногда бьющая порой через край, меня, однако, не смутило, хотя и несколько искусственно выглядит, что известие о смерти Ласло в Будапеште Анна в Брюсселе получает в день своего рождения. Во всяком случае, такой подход мне ближе, чем водевилизация аналогичных событий в чешском "Как рай земной".