May 11th, 2010

маски

"Надежда, вера и любовь" в театре "Et cetera", реж. Екатерина Гранитова

Подобные "датские" проекты, особенно посвященные официозным празднествам милитаристского толка, не предполагают выдающихся художественных свершений, да и вообще редко оказываются хотя бы мало-мальски смотрибельными. Но у Екатерины Гранитовой легкая рука - она умеет работать с материалом, мягко говоря, "некондиционным", будь то сомнительных достоинств новеллы Людмилы Улицкой или ранняя и определенно не лучшая пьеса Арбузова "Шестеро любимых" про соревнование, смешно сказать, политотделов тракторных бригад в первые годы "колхозного строительства". Ну казалось бы - какие, на фиг, политотделы, какое соревнование за красное знамя, а спектакль у Гранитовой получился великолепный, я его видел уже два раза и готов смотреть еще:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/467500.html?nc=10

В каком-то смысле "Надежда, вера и любовь" - продолжение "Шестеро любимых", или, по крайней мере, послесловие, эпилог. "Мы никогда не умрем" - заявляют персонажи Арбузова в финале спектакля, но уже там было понятно, что спектакль, при всей водевильной легкости, по сути - трагический, он о скоротечности счастья, которое, стоит его обрести (если повезет), вот-вот оборвется. В то же время "Надежда, вера и любовь" - простое и традиционное по форме представление, действие которого начинается, вполне предсказуемо, на довоенной танцплощадке, где отдыхают трудящиеся, практически те же "шестеро любимых", только их чуть больше, среди которых условно можно выделить (а у Гранитовой типажи всегда четко очерчены, даже если формат не предполагает подробной разработки характеров) "работягу", "хулигана", "интеллигента" и т.п. Выступает певица, работающая "под Шульженко", а может, и сама Шульженко, отдыхающие то пускаются в пляс, то затевают драку, или просто играют в шахматы. Затем следует основной "блок" - военный, достаточно интересный уже по подбору материала. Артисты (а участвует в основном молодежь калягинской труппы - Урекин, Благих и др.) запевают "Двадцать второго июня ровно в четыре часа", притопывая в такт, и постепенно ритмичный топот, напоминающий стук колес, заглушает мелодию.

Помимо хрестоматийных и непременных в такого рода программах шлягеров вроде "Моя любимая" или "В землянке", Гранитова использует малоизвестные агитфельетоны и фольклор военных лет - анекдоты, частушки, и не просто использует, все это обыгрывается через различные микро-сюжеты. Например, сидит боец, к нему подходит другой, начинает рассказывать анекдот - первый не смеется, еще анекдот - не смеется; подходит третий боец, рассказывает те же анекдоты, теперь уже и второму не смешно... И танцплощадка, и выступление агитбригады в спектакле решены, разумеется, не как реконструкция, но как стилизация, и предполагают определенную ироническую дистанцию по отношению и к эстетике, и к эпохе в целом. Но Гранитовой присущи два редких качества - а) безупречное чувство меры и вкуса; и б) полное отсутствие претенциозности - которые даже у самых выдающихся режиссеров редко встречаются хотя бы по отдельности, а чтоб уж в комплекте, так просто никогда - и в своей иронии, и в пафосе, от которого здесь, конечно, никуда не уйдешь, она нигде не впадает ни в пошлость, ни в патриотический угар. Другое дело, что шедевром в полном смысле слова "Надежда, вера и любовь", разумеется, не стала и этого просто не могло быть по определению. Действу не хватает четко прочерченных лейтмотивов и сквозных образов, которые могли бы держать драматургическую конструкцию, а без них она рассыпается на отдельные этюды. Несколько смазанным мне показался финал - непропорционально куцым "победным" эпизодом в сравнении с подробным "довоенным", а развернутая и многосоставная сценка с "агитбригадой", наоборот, все-таки чересчур затянута. И тем не менее, как ни странно, наряду с "Реквиемом" Серебренникова в МХТ, полной противоположностью во всем, что касается художественных приемов, характера музыкального материала, принципов его организации и самого подхода к теме, "Надежда, вера и любовь" - наиболее достойный образец театрального сочинения к т.н. "дню победы".

Тем же вечером фестиваль "Твой шанс" открылся превосходным спектаклем Кати "История мамонта", который я смотрел еще зимой:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1593667.html?nc=4

Так что на "Историю мамонта" мы не остались (там наверняка и без нас с безумной феей яблоку упасть негде было), но покрутились на открытии выставки молодых сценографов и, когда дождь закончился, посмотрели уличные выступления студентов. Теперь вот еще и "Твой шанс" на повестке дня - таких ожидаемых событий, какими в прошлом году были пражская "Воспитанница" Льва Эренбурга или бразильский "Примус" по Кафке, вроде бы не предполагается, но программа снова насыщенная, только успевай поворачиваться. А в отсутствии явного фаворита - "кудряши", уже получившие год назад заслуженный гран-при за "Униженных и оскорбленных", ясное дело, вне конкуренции - интрига обостряется.
маски

Вадим Холоденко в салоне Ирины Архиповой

Кто знает, когда б еще мы попали в этот давно, как я понимаю, еще при жизни Ирины Константиновны открытый, хотя до сих пор не до конца отремонтированный изнутри особняк точно напротив БЗК, если бы не форс-мажорная отмена творческого вечера Михаила Козакова в ШСП, о которой, по счастью, мне сообщили за несколько часов, так что безумная фея со своей стороны успела нарыть в интернете информацию о концерте Холоденко, зная мой к нему интерес. В прошлый раз мы его слушали полтора месяца назад в КЗЧ - он блестяще, несмотря на уровень оркестра "Новая Россия", отыграл первый фортепианный концерт Прокофьева:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1681591.html?mode=reply

Но не всем повезло со своей персональной феей, о концерте, видимо, мало кто знал - слушателей набралось (и это при свободном входе!) человек двадцать, в основном, насколько можно было судить со стороны, родные и знакомые участников мероприятия. Очень жаль - помимо программы и исполнителей, мне понравилось и место, где, оказывается, можно, как и двести лет назад, когда был построен особнячок, музицировать при открытых окнах, не опасаясь посторонних уличных шумов, помимо не напрягающего шелеста листьев дерева за окном (а с дерева, кстати, опадают какие-то красивые фиолетовые лепестки и небольшой дворик весь ими засыпан). Холоденко играл семь полонезов Шопена, потом вместе с виолончелистом Толстовым - пять пьес Шумана "в народном стиле" и, во втором отделении, сонату Шостаковича. Виолончелист тоже оказался очень-очень приличным, но Шостаковича я воспринимаю с большим трудом, так что наиболее интересным для меня был шопеновский "блок", который Холоденко исполнял сольно и - могу теперь уже говорить: "как обычно" - с блеском. При близкой к совершенству технике и тонком понимании специфики музыкального материала, у этого музыканта имеется еще одно важное достоинство - он не склонен к внешней экзальтации, к манерничанию и выпендрежу, в отличие от какого-нибудь Ланга Ланга, он не пытается "изображать" лицом и корпусом "полет души", а все, что для этого на самом деле нужно, делает одними только пальцами.
маски

"Постоялый двор "Шестое счастье" реж. Марк Робсон, 1958

Китайцы выделяют пять типов счастья - богатство, долголетие и т.п. вплоть до легкой смерти. Английская миссионерка вместе со своей старшей единомышленницей открывает в северном захолустье Китая постоялый двор "Шестое счастье", думая о счастье, которое каждый обретает индивидуально для себя. Ингрид Бергман в возрасте уже довольно зрелом играет в этом трехчасовом эпическом фильме молодую женщину Глэдис, фанатично желающую помогать ближнему подальше от Родины. Служа горничной она зарабатывает на билет до Китая, едет туда через Советскую Россию, а это отдельное приключение, и с большим трудом, постепенно, медленно, но верно завоевывает авторитет у отсталых китайских поселян, которые поначалу воспринимают ее как "чужеземного дьявола", а позднее считают своей и зовут Джен Ай. Уважают ее все - от заключенных и разбойников до местного мандарина, который, наблюдая за ее подвигами (в мирное время она борется с бинтованием ног и девочек и улучшает условия содержания узников тюрьмы, а когда нападают японцы, выводит сотню детей сирот с захваченных территорий) проникается настолько, что в благодарность принимает христианство, хотя Джен Ай не навязывает свою веру, оно как-то само собой выходит, военный же комиссар центрального правительства, полукитаец-полуголландец (Курт Юргенс) так и вовсе влюбляется в самоотверженную женщину. Старомодные сказочки про цивилизаторские миссии европейцев, благодарных дикарей и "бремя белого человека", наверное, и для своего времени были чересчур приторными (при том что наверняка в действительности существовали подобные люди и совершали аналогичные поступки, может, и более героические), а сегодня, в свете совершенно обратных тенденций, когда дикари несут свое варварство в цивилизованный мир и при всеобщем попустительстве разрушают его изнутри, выглядят просто злой и глупой насмешкой.