April 19th, 2010

маски

"Жизель", Лионский балет в театре им. Станиславского и Немировича-Данченко, хореограф Матс Эк

Благодаря тому, что все прогрессивное человечество, полусвет и безумцы тем вечером отправились в Большой смотреть тамошнюю "Жизель" с Холбергом, на лионской "Жизели" можно было нормально сесть в партере, хотя свободных мест все равно было очень немного и боюсь представить обстановку на последующие дни. Холберг - тоже, конечно, здорово, безумная фея пошла туда и несмотря на не самые благоприятные сопутствующие обстоятельства уже поделилась восторгами. Но я, во-первых, не балетоман, во-вторых, Холберга я видел в "Королях танца" в программе эксклюзивной, а в той классической "Жизели", что идет в "Большом", мужская партия ничего особенно из себя не представляет, в первом действии солисту практически нечего делать, ну во втором еще туда-сюда. У Матса Эка, разумеется, все наоборот. У него и в первом действии миманса практически нет, в буквальном смысле танцуют все, за счет чего, правда, второе, изначально бессюжетное, слегка провисает по драматургии в сравнении с первым, насыщенным событиями. И все же, в отличие от спектаклей Мэтью Боурна или даже Бориса Эйфмана "Жизель" Матса Эка - именно балет в полном смысле, хотя сам хореограф и обозначает жанр как "пьеса для шестнадцати танцовщиков". Многие движения врезаются в память сразу, настолько они выразительны и точны, а согбенная поза заглавной героини с руками, свисающими к земле, к которой она неизменно возвращается, становится эмблемой ее постоянной униженности.

Транспонируя сюжет, Эк не уходит от заложенной в романтической коллизии социальной темы, но наоборот, заостряет ее. Задник первого действия - наивный, стилизованный под детский рисунок тропический пейзаж, с рельефом, вызывающем недвусмысленные ассоциации с раскинувшей ноги обнаженной женщины, где два холмика-груди увенчаны одинаковыми деревцами-сосками. Жизель у Эка с самого начала малость придурковата, это деревенская простушка, юродивая, а мужик ейный, Илларион, по-своему жалеючи убогую, привязывает ее веревкой, так она, бедняжка, и страдает на привязи и в самой первой сцене разыгрывает роды ребенка-подушки, пока не появляется Альберт, представительный мужчина в белом костюме. Понятно, что деревенской дурочке хочется другой жизни, не той, к какой она привыкла, когда бабы катают огромные, как от страуса-мутанта, яйца, и сами их высиживают, будто лишнийи раз напоминая крестьянские представления о месты женщины в обществе: курица не птица, баба не человек. То есть в классической "Жизели" простодушные пейзане противопоставлены зажравшимся аристократам. У Эка "аристократы" еще более "зажравшиеся", в том числе и сексуально - к примеру, Альберт, имея невесту, очевидно находится отнюдь не в платонических отношениях и со своим другом. Но крестьяне - совсем уж изуверы, они грубы, их танцы еще грубее, а Илларион, пусть и любя по-своему Жизель, очевидно не лишен садистских наклонностей. Жизель таким образом зажата между уродливой реальностью и фальшивой мечтой - трагизм и обреченность усилены до предела и неразрешимы. В финале первого действия окончательно спятившую девушку односельчане поддевают на рогатины (только что не поднимают над собой, как Спартака у Григоровича) и в начале второго она уже просыпается в психушке.

Действие почти всего второго акта, за исключением эпилога, разворачивается в психбольнице, где Жизель после лоботомии в окружении виллис-пациенток в смирительных рубашках и под присмотром старшей медсестры принимает Иллариона и Альберта. Ее сознание после этих встреч угасает безвозвратно, но для обоих героев это заканчивается не гибелью, а напротив, своего рода просветлением. Обнаженный Альберт пробуждается в тропическом лесу, и обнаруживший его Илларион, придя поначалу в ярость, в результате отдает ему накидку, прикрывая наготу экс-соперника - тем спектакль и заканчивается. Что, однако, в свете прежних, до встречи с героиней пристрастий Альберта может быть истолковано по меньшей мере неоднозначно.

Никто из исполнителей особого впечатления не произвел - специалисты пусть выскажутся определеннее, правда, им предстоит смотреть другой состав. И тем не менее чтобы сюжетный балет не просто восхищал красотой движений (с этим как раз есть определенные проблемы), но заставлял ощущать драму героев как свою личную - а путь страдания Жизели по Эку напоминает о персонажах драм Уильямса, его сладкоголосых птицах юности, орфеях в аду и кошках на раскаленных крышах - это нечто небывалое.